Когда произнесли все имена, там были еще свободные места в зарезервированном разделе. Мое горло начало сжиматься, и мои глаза начали гореть. Эмоции меня удивили. Я дала обратный отсчет дням на данный момент. Но это не было горько или даже облегчение. Это было все, что я когда-либо испытывала со времен детского сада в тот момент, все сразу. Каждое воспоминание, каждая улыбка, каждая слеза, каждое разочарование, каждая победа громоздилась на меня перед ярким светлым этапом. Как только формальности закончились, и мы оказались снаружи, миссис Хантер организовала столпотворение, достаточно долго отсчитывая время до того момента, когда мы бросили бы наши выпускные колпачки. Фотограф настроил свою камеру наготове, как и все родители, друзья, и различные члены семьи. В унисон, выпускники сорвали колпаки, и подбросили их в воздух. Когда колпачки вернулись на землю, Уэстон притянул меня в свои объятия, и в разгар торжества он заставил весь мир вокруг нас застыть в данный момент в одном невероятном поцелуе. Он рассказал нашу историю любви, наше будущее, и наше прошлое. И все это было почти перед всеми, кого мы знали. Когда он, наконец, отпустил меня медленно, все вокруг нас начало двигаться снова, ведь они не заметили, что мы просто сохранили один из тех моментов, что память может точно захватить. Уэстон положил свою руку вокруг моей шеи, выглядя гораздо счастливее, чем он был ранее в тот же день.

— Что теперь? — спросила я.

— Там выпускной бал с диверсией на плотине в комплекте с бочонком и костром, или есть тихая ночь на нашем путепроводе с Fanta Orange, падающими звездами и светлячками. Выбор за тобой, леди.

— Вау. Это сложный вопрос, – сказал я, широкая улыбка расползлась по моему лицу.

Глава 9

Цикады распевали с высоты, призраки нот то поднимались, то опускались, словно соревновались со стрекотанием сверчков где-то на пастбищах, граничащих с дорогой. Устойчивые потоки фар проносились то на север, то на юг, оставляя за собой прерывистый ветерок, сливаясь с легким ветерком, продувающимся сквозь траву. Мерцающие звезды сделали вечер идеальным.

Уэстон лежал рядом со мной, позволяя использовать мне его руку в качестве подушки. Как только мы вылезли из кабины его «Шевроле», где был кондиционер, расположившись на джинсовом одеяле поперек кровати грузовика, я заметила, что еще в начале лета жара не уходила с заходом солнца, как было обычно в это время года.

Даже в белой кружевной майке и трусах, липкий влажный воздух оседал на моей коже, и капли пота начали проявляться на лбу и во всех точках, где наша кожа соприкасалась друг с другом. Уэстон опустил руку в лед и, достав жестяную банку фанты, вручил ее мне, прежде чем мы улеглись. Мы по очереди пили из нее, когда смотрели пристально в небо, прислушиваясь к приглушенным тонам лета.

Выпускной не занял много времени, но сотни картин смешались в вежливые прощания, объятия и улыбки, и стал лишь прологом к семейному празднику и подаркам, а на вопросы о моем будущем и будущем Уэстона никакого ответа у меня не было.

Болезненность в моих щеках от сохранения благодарной и вежливой улыбки на некоторое количество часов — вымотала, потребовалось много энергии, чтобы пообщаться со всеми, чем быть одному, но ему потребовалось время, чтобы привыкнуть.

Мысль о том, что я могла сделать, в этот день в своей жизни не решилась на такой радикальный поворот, испытывая легкое напоминание и в терпении жжения в моих щеках и быть благодарной, что люди заботятся достаточно, чтобы спросить меня о будущем, которое было у меня сейчас.

По-прежнему сидя спокойно с Уэстоном в моем очень любимом месте было лучшей частью дня. Он бездумно играл с моими волосами, а его глаза сканировали миллионы звезд, освещающих небо. Они были более заметными вне городской черты, так сильно, что каждый раз, когда я отрывалась от нашего пятна на эстакаде, я всасывала резко воздух в себя при виде их сияния.

— Я люблю тебя, — сказал Уэстон.

Его голос звучал ровно. Это не похоже на начало более сложного или серьезного разговора. Он просто хотел сказать это вслух. Улыбка растянулась по моему лицу. За несколько месяцев до того, Уэстон был всего лишь желанием, вне досягаемости, но теперь я была в его объятиях.

Отчаянные слова, что он сказал своим родителям раньше, проигрывали в моей голове весь день. Между рукопожатиями и фотографиями, в реальности быть любимой — для Уэстона, с Сэмом и Джулианной — ответственность, которая пришла с ними, стала ясна. Любовь была в любом качестве необходимого понимания, уступка, примирения и компромисса. Любовь была намного больше работы, чем быть одним качеством, но она полностью стоила этого.

Я взглянула на Уэстона. Он нуждался во мне. Он был мальчиком, и я украдкой ждала следующего мгновения, когда наши глаза встретятся, будто я надеялась, что он знал, что делает его вишневый погруженный конус стройным, каким-то образом провозглашавший любовь.