Читаем Следы на мосту полностью

Мне, право, жаль, что такое количество персонажей появляется в этой истории только для того, чтобы тут же исчезнуть, но обстоятельства данной смерти по крайней мере не окутаны тайной. Миссис Кулмен шел семьдесят третий год, и она уже долгое время не могла похвастаться отменным здоровьем. Скончалась леди, вне всяких сомнений, от острой сердечной недостаточности, соответствующее медицинское заключение было составлено по всей форме. Со своими внучатыми племянниками, как я уже упоминал, миссис Кулмен не была особенно близка. Ее окружала совсем другая атмосфера, она жила совсем в другом мире. Она была воспитана, просватана и покорена в славные дни английской респектабельности. Ее бракосочетание с ланкаширским фабрикантом довело эту респектабельность до предела, и если дед, сэр Джон, раздражал внуков своими настроениями fin-de-siècle[24], надо думать, воззрения тетушки Альмы были им еще более чужды. А потому, войдя в возраст протеста, Дерек и Найджел не навестили ее ни разу. Учитывая же беспутство и круг общения обоих, нетрудно было предугадать, что в скором времени они вовсе исчезнут из ее жизни.

Более того, у миссис Кулмен, хотя она вдовствовала и детей не имела, был приемный сын. Юный протеже Эдвард Феррис осиротел в раннем детстве, и именно она дала ему кров и воспитание, именно благодаря ей он получил прекрасную должность на коммерческом поприще, и именно она чуть позже настояла на том, чтобы он от должности отказался и поселился в Бримли-хаусе на правах секретаря и лизоблюда ее закатных времен. Друзья леди, а возможно, и сам Феррис считали само собой разумеющимся, что приемный сын окажется и приемным наследником. Однако преклонный возраст довольно часто бывает сопряжен с рецидивом ранних привязанностей и нежных воспоминаний о поре юности. Миссис Кулмен питала исключительное благоволение к своему единственному брату, которое распространилось и на его сыновей, особенно на старшего, Джона. А когда все эти связи были оборваны, нечто от прежней любви словно перевоплотилось в энергичную заботу о служебной карьере внучатого племянника Дерека, чей образ она хранила в сердце окрашенным неверными цветами младенческой невинности. Она навела о нем справки, и в ответах, доставленных его опекунами и друзьями, сквозила ожидаемая уклончивость милосердия. Решительно невозможно было оскорблять утонченный слух леди 1854 года рождения слишком близким к действительности описанием будней юного разгильдяя. Дерек был проказник – к такому она пришла выводу. Сей эвфемизм пробуждал в ней нечто вроде материнской жалости, и она любила измышленного Дерека тем сильнее, что он нуждался в «какой-никакой опоре».

Эдвард Феррис тоже был человек и предположительно не мог с чрезмерной благосклонностью взирать на те удочки, которые его благодетельница закидывала в сторону Дерека. И все же его альтруизму, а возможно, осмотрительности делает честь то обстоятельство, что пожилая леди не узнала от него ни о чем, что могло бы хоть как-то пошатнуть репутацию Дерека, за исключением того факта – увы, слишком печально известного, чтобы его можно было утаить, – что Дерек и Найджел если и беседовали друг с другом, то лишь сквозь зубы. Как нам уже известно, одно из последних пожеланий миссис Кулмен заключалось в том, чтобы у двух столь разных молодых людей появилось больше общего. И речная экспедиция была предпринята главным образом вследствие сего пожелания. Мы полагаем также несомненным, что Дерек не преминул информировать тетушку Альму о том, что он прислушивается к ее рекомендациям. Когда он исчез, двоюродную бабку уже одолевал роковой недуг. Врач и слышать не хотел о том, чтобы мрачные новости проторили дорогу к ее смертному одру. От нее тщательно прятали газеты. Таким образом, она упокоилась, зная, что внуки Джона Бертела примирились, но не ведая о трагических последствиях, к коим сие примирение привело.