Читаем След в след полностью

В этой суматохе Сергей попал в тот же вагон, что и женская бригада, вместе с которой он хоронил убитых. Из Волоколамска они выбрались еще в самом начале бомбежки, и первые пятьдесят километров поезд шел без помех, очень быстро, нигде не останавливаясь, не сбавляя хода. При такой скорости, по расчетам, они через час должны были прийти в Москву на Виндавский вокзал, однако не доезжая Дедовска, их снова остановили и после коротких переговоров приказали свернуть на окружную дорогу и уже по ней идти на Казанское направление. По пути поезд еще несколько раз останавливали, меняли паровозы, отцепляли одни вагоны и прицепляли другие, и только за Шатурой, когда через сутки дороги их наконец выпустили из теплушек на оправку, охрана обнаружила, что Сергей попал не туда. К этому времени эшелон был уже целиком женский и шел в женский лагерь под Караганду.

В Муроме его пытались сдать в местную тюрьму, но та без документов брать его отказалась, и Сергея, пересадив в вагон, где был спецбокс для опасных преступников, повезли дальше. Раньше в боксе держали шесть женщин, щедро плативших конвою за привилегию, теперь их перевели в обычный «столыпин». Это купе нужно было и самой охране как место свиданий, и чтобы освободить его, она старалась сбыть Сергея в каждом городе, через который проходил эшелон, но преуспела только на Южном Урале, в Кургане, где местная тюрьма согласилась, наконец, его принять.

Осенью сорок первого года дела в курганской тюрьме двигались до крайности медленно, не хватало следователей, да и положение на фронте казалось неопределенным. С теми подследственными, с кем все было ясно, еще кое-как справлялись, а остальных даже не трогали. Почти перед самой войной по приказу сверху из сибирских, уральских и казахстанских лагерей были извлечены двенадцать видных членов партии левых эсеров, последние из еще живых, они были привезены сюда, и здесь, в Кургане, их должны были подготовить к большому показательному процессу. Задание было очень ответственное, взялись за него рьяно, но в конце сентября сорок первого года, после того как немцы взяли Киев, из Москвы поступил отбой и все остановилось.

Эсеры понимали, зачем их привезли в Курган, понимали, почему дело застопорилось, и откровенно радовались отсрочке. В курганской тюрьме они пробыли больше полутора лет, до декабря сорок второго года, когда следствию по их делу снова был дан ход. На этот раз с ними уже не возились, даже не пытали и не добивались признания, за месяц все было кончено, они получили высшую меру и после положенной по закону отсрочки на апелляцию в феврале сорок третьего года расстреляны.

Когда в сентябре сорок первого начальник курганской тюрьмы согласился выручить конвой и забрать у него Сергея, он сделал это по дружбе к отцу одного из тамошних офицеров. Тюрьма была переполнена, что делать с мальчишкой, никто не знал, документов никаких, кто он и за что сидит, тоже непонятно, штрафбат отпадал – на вид ему было никак не больше тринадцати лет, вокруг города, как на грех, ни одной колонии, значит, и туда не спихнешь. В конце концов после недели сидения в камере предварительного заключения его перевели к эсерам, в самую пустую камеру тюрьмы, и так же, как о них, на полтора года забыли.

Эсеры приняли Сергея без возражений. Большинство их сидело в лагерях по десять – пятнадцать лет, последний раз они освобождались гуртом по амнистии в тридцать первом году, и то не все и ненадолго. В середине тридцать второго года их опять забрали, дали новые сроки и больше не выпускали. С тридцать второго года, когда те из них, кто в короткие перерывы между подпольем, арестами, революцией и лагерями успел жениться и родить детей, видели их, говорили с ними, прошло почти десять лет. О своих детях они ничего или почти ничего не знали, если что и доходило с воли, то редко и случайно. Из-за революционной работы их семейная жизнь была отрывочной, еще более отрывочными были отношения с детьми, ничего не успело наладиться и устояться, и, хотя они, как могли, берегли, повторяли все, что было на свободе, эта часть жизни с каждым годом помнилась труднее и хуже. Остались и как бы завершились отдельные истории, воспоминания, но общий облик ушел, и они уже знали, что не смогут его вернуть. Они понимали, что того ребенка, которого они знали и любили, нет и не будет. Он давно и без них вырос, да и вряд ли они его когда-нибудь увидят.