Глава 4 НЕЗНАКОМЕЦ С ОЖЕРЕЛЬЕМ

О чем думал Александр Стеновский, входя в тот вечер в последний раз в подъезд собственного дома? О ждущей наверху в новой квартире красавице-жене с манерами несостоявшейся кинозвезды? О бывшей жене, которая так постарела и подурнела за какие-нибудь пару-тройку лет, что утратила всякий намек на женское очарование? О сыне, живущем от него за три квартала, то есть почти на краю земли? О том, что они с Юлом так схожи, что, глядя на мальчишку, он вспоминает забытые подробности собственного детства, свои давние пристрастия и желания того времени, когда слово “желание” еще не приобрело эротического оттенка?

Нет, в свою последнюю минуту он думал совсем о другом.

Его смерть была обычной и в то же время очень странной. Банальным это преступление могло показаться только на первый взгляд. Стеновского застрелили так же, как убивали многих, но только он не относился к той категории “многих” и “могущих”, которая подлежала отстрелу. Для того чтобы кому-то захотелось подослать к нему киллера, Стеновский был слишком беден. Фирмочка, в которой он “крутился”, была крохотной, и от той крохи была собственно его лишь четвертая часть. Да и появилась она на свет не потому, что Стеновский умел ловко покупать и продавать, а потому, что почти что случайно придумал простой и дешевый способ, как на старом оборудовании наносить на детали совершенно уникальное покрытие, повышая их износоустойчивость в несколько раз. И жил он то богато, то голодно. Сыт бывал, когда раздобывал очередной заказ, и вначале любил шиковать. К тому времени, как заказ выполнялся, денег не оставалось ни копейки, и Стеновский вновь пускался на поиски заявок и средств. Так что ради той мелочи, которая ему доставалась, не стоило марать руки кровью. Охранника до последнего времени Стеновский держал только в офисе, да и то совместно с другим ООО, занятым в двух соседних комнатушках штамповкой сувениров. С “крышами”, ни со своей, ни с чужой, не ссорился и по мере человеческих сил соблюдал все писаные и неписаные законы. Его смерть была беспричинна.

И в то же время Стеновский знал, что умрет. Уже две или три недели кто-то тенью крался за ним, подбираясь все ближе, горячо дыша в затылок, но при этом оставаясь невидимым и недостижимым. Никто не звонил в час ночи с угрозами, никто ничего не требовал, даже женщины вели себя на редкость миролюбиво, наконец уяснив простую истину, что поздно перевоспитывать человека, когда на висках проглянула седина. Но невидимая тень все приближалась и тянула к горлу паучьи лапы. Самым простым было бросить все и пуститься в бега. Но эта мысль казалась смешной и унизительной. Пока опасность не глянула в лицо, в нее невозможно было поверить до конца. Однако он поверил настолько, что нанял охранника, который последние дни следовал за ним повсюду. Но это не помогло. Когда в полутемной парадной тень наконец материализовалась и шагнула навстречу, широкоплечий детина с пронзительным детским криком “ой” метнулся назад, к дверям. Но выбежать не успел.

Может быть, в последнюю минуту Стеновский подумал, что зря нанял этого парня, зря добавил к своей обреченной еще эту бестолковую и такую короткую жизнь?

Нет. Он думал о другом. Но о чем, Юл так и не смог угадать…

Увидев дом, в котором прежде жил отец, Юл остановился. Было обидно, что отец не думал о нем, своем сыне, в последнюю минуту. Еще одна обида, добавленная ко всем остальным, уже последняя. Больше обид не будет. Счет закрыт. Можно подводить черту.

Юл поднял глаза и попытался отыскать на ровной панели среди черных квадратиков окна отцовской квартиры. И не сразу понял, что он не может этого сделать: он ни разу не был в новом жилище отца. В его сознании отец был бездомным, как это ни дико звучало. Юл знал номер дома и номер квартиры, но не понимал, как эта короткая последовательность цифр может соединить его, Юла, с оборвавшейся отцовской жизнью?

Двое – мужчина и женщина – прошли мимо. Женщина скорым движением поправила черный кружевной платок и поглядела на часы.

– Скорее, – проговорила женщина раздраженно, и парочка свернула во двор.

Они опаздывали, и Юл прекрасно знал – куда.

Нет, он не пойдет за ними, уже точно знал, что не пойдет. Он отправится прямо в церковь и там подождет. Да, да, в церкви он сможет подойти к отцу, то есть к гробу и… Юл внутренне содрогнулся. Он не мог представить отца мертвым. Разве может быть мертвым тот, кто с детским восторгом поглощает мороженое порцию за порцией и делит с сыном конфеты и сладости как с приятелем, по справедливости, строго пополам. Юл и смотреть на отца мертвого не хотел, чтобы помнить его только живым. А если он увидит желтую неподвижную куклу, называемую трупом, то потом все время будет вспоминать только ее. Это было очень по-детски, но в эту минуту Юл позволил себе быть ребенком.