Читаем СЛАВЯНОРУССКИЙ полностью

Каждое вводимое в употребление чужеязычное слово не только отнимает у разума свободу и способ­ность распространять и усиливать язык свой, но приводит его в безсилие и оскудение. Уступая боль­ше и больше сей мнимой необходимости, щеголяя чужими словами, мы наконец перезабудем свои, сме­шаем остальные с чужеземными, и растеряв собственных слов своих корни и значения, сделаем из славено-россииского языка, из сего подьемлющего гла­ву свою из глубокой древности сторукого великана, такое сухощавое и слабое греко-латино-немецко-фран-цузское дитя, в котором не останется ни ума, ни силы. Навык, конечно, много может над нами, но должно ли покорять ему рассудок? Скажут: одни ли мы употреб­ляем чужие слова; других народов словари наполнены ими.

Новейшие языки не могут служить нам образ­цами. Они по необходимости должны заимствовать слова свои из других языков; но наш древний язык не имеет в том нужды. Он может из каждого соб­ственного корня извлекать ветви, сколько ему потребно.

Вся осторожность должна состоять в том только, чтобы знать свой язык и уметь согласно с разумом и свойствами его извлекать сии ветви; ибо невежествен­ное извлечение собственных ветвей еще хуже испортит его, нежели принятие иностранных слов.

Младенческое лепетание

или детство языка

Младенчествующие народы и самые простые люди одарены чрезвычайным талантом производить слова и много лучше умеют придумывать прилич­ные свойства и названия вещам, нежели ученые люди, кои, увлекаясь хитростью ума, отступают и удаляются от простоты природы.

Примечатель. А истинная гениальность ведь только в простоте девственной, эколо­гически чистой, которая сохраняется во мла­денцах, во младенчествующих в вере, в про­стом народе коренном, и никогда - в умах опустошенных науками мiрскими.

Без сомнения, начало языка и народов уподобляет­ся началу жизни человеческой, то есть детству. Нужда объясняться рождается с нами. Посмотрим на детей: первый глас новорожденного есть глас плача. По про­шествии первых страха и печали, начинает он изъявлять удовольствие свое улыбкой. Потом, преж­де чем узы языка его разрешатся слабыми а, ба, ма, показывает уже он, что в нем рождается внимание, любопытство и желание различать предметы.

Эта врожденная нужда объясняться, кажется, как будто преждевременно сообщает младенцу необык­новенную зрелость ума в уподоблении вещей и составлении слов. Он часто дает видимым предметам собственные свои названия, не слыхав их ни от кого, и названия почти всегда бывают справедливы и даны по особенному его соображению.

Мне случилось видеть младенца (это была девочка), еще не могущего произнести ни слова. Ее принесли к нам, когда мы сидели за столом, и в это время подавали шпи­нат. Велели дать ей немножко, и кто-то сказал: это соус. Она поела и, улыбнувшись, произнесла: со. Все подхва­тили и стали твердить: соус, соус! Через несколько дней поехали прогуливаться, и девочка была в карете. Лишь только она увидела первое зеленое дерево, то протянув к нему ручонку, закричала: со, со! Мы все, вспомнив шпинат, удивились действию памяти и соображения в столь малом возрасте.

В другой раз случилось мне видеть двух девочек, играющих в куклы. Они сидели близко друг к другу, и одной из них понадобилось сказать подруге, чтобы она со стулом своим от нее отодвинулась. Она сочинила свой глагол, и вместо отодвинься сказала: отсядъ\ -слово, которого я никогда прежде не слыхал и которое так правильно.

Дети представляют образ первобытных людей, то есть младенчествующих народов, язык которых в на­чале был некое детское лепетание. Но нужда объясняться и сообщать мысли свои друг другу, эта великая наставница, изощряла их ум и делала его способным изобретать слова. Эта способность засту­пала у них место знаний и наук, была ученицею природы, и положила твердые и глубокомысленные начала, от коих, как от плодоносных семян, про­изошли все последующие языки.

Как взрослели языки