Читаем Сладкая горечь полностью

Дыхание выделывало фортеля. От каждого вдоха сотрясалось все тело. Глазные яблоки вибрировали, в душе – неудержимый водоворот эмоций: ярость, стыд, усталость, сознание обезвоженности и голода, в груди – моток подрагивающих проволок. Я все моргала, не понимая, то ли глаза у меня пересохли, то ли из них вот-вот польется. На спину мне легла ладонь, и мне вдруг показалось, что вот сейчас я с нечеловеческой силой швырну этого человека о стойку с десертами. Я воткну ему нож в глотку и заору: «Не трогай меня, мать твою». Это вырвется из меня ревом. И все услышат, и никто больше ко мне не прикоснется.

– Дыши, – прошептала она. – Помни про плечи.

Рука Симоны, разглаживая, прошлась от моей шеи до плеч – точно скатерть расправляла. Потом нажала, и шею и позвоночник прошила боль, которая секунду спустя стекла в локти.

– Пошел!

– Сделай глубокий вдох, ладно? Теперь выдох.

На выдохе мне почудилось, я сейчас потеряю сознание.

– Тебе надо перестать извиняться, – сказала она мне на ухо. – Никогда больше не говори «извините». Попрактикуйся в этом. Поняла?

– Пошел! Ты что, глухая, черт побери?

Я провела ручником по лицу и кивнула Симоне, а она мягко подтолкнула меня вперед. Я обмотала ладони ручником.

– Беру.

День, когда у меня получилось унести три тарелки за раз, наступил и прошел. Никой тут победы. Никто меня не поздравил. В начале каждой смены мы начинали с нуля, а под конец вытирали доску. Но движения становились все более плавными, даже изящными. Я начала сознавать, что выступаю на сцене. Когда я ставила тарелки, они словно бы соскальзывали с пальцев – как по волшебству.

Ресторанный сервис – своего рода балет. Его хореографию никогда не репетировали, движения разучивали по ходу постановки. Когда ты новенькая, тебе кажется, что все на тебя пялятся, но причина как раз в том, что ты новенькая. Твои движения не синхронны движениям остальных.

Хореография… Это когда Джейк не глядя придерживал ногой раздвижную стеклянную дверь холодильника для белого вина или когда Ник постукивал друг о друга два слипшихся от жара посудомечной машины бокала и при этом доставал бутылки. Это когда Симона наливала из двух разных бутылок вино в два разных бокала и знала, когда каждый бокал полон. Это когда Хизер управлялась с терминалом заказов, точно сама написала программы. Это когда Шеф рассеянно шлепал по молчащему принтеру, и из него вылезал тикет. Это когда Говард управлял всем персоналом одним лишь взглядом с вершины лестницы. Это то, как все пригибались, проходя под низкой трубой в подвале.

– Ты понимаешь, что у тебя есть работа, когда движения доходят до автоматизма, – сказал в мою первую неделю Ник.

Ты говоришь «Я сзади», и в ответ получаешь кивок, ведь и так все понятно. «Я сзади» – скорее для гостей, формальность. Мы ощущали передвижения друг друга, каждый следил за всеми и все за каждым. Но если я выпадала из ритма, то руководствовалась одной из догм Саши. Я подслушала, как он преподносит ее шестидесятилетней гостье за Пятьдесят Вторым.

– Извините, что намусорила, – сказала она, смахивая со стола крошки.

Саша ей просиял.

– Красивые люди, как мы с вами, дорогая, никогда не извиняются.

Инжир у меня в шкафчике. Целых четыре ягоды в маленькой коричневой корзинке. Позолоченные как подношение. Подарок из иного, напитанного солнцем мира. Я затолкала их подальше вглубь и прикрыла старым номером «Нью-Йоркера». Я знала, что никому не полагается их видеть.

После окончания смены я осторожно убрала их в сумочку. Я едва не споткнулась, спускаясь по лестнице. У меня было такое чувство, будто я что-то украла. У сервисного бара я помедлила и посмотрела на него. Он разговаривал с Цветочницей у входа, где она заменяла ветки, срок которых вышел и которые завянут на уик-энд. Обычно она меня раздражала: она была такой женственной, у ее велосипеда имелась корзинка, она всегда носила платья и головной обруч в ленточках. Я не сомневалась, что она состояла в женском клубе. Зато у меня были инжир и целый свободный вечер. Нет, у меня был секрет!

– Эй. Хочешь выпить? – спросил он, затыкая ручник в шлицу на брюках. Я поискала в его лице чего-нибудь – веселья, раздражения, сочувствия.

– Что подойдет… – Я едва не произнесла вслух: «К инжиру».

Внезапно я поняла, как, говоря о чем-то вслух, можно это «что-то» уничтожить. Поняла, что весомость и жизненность ему придает именно тайна. Промолчать – своего рода испытание.

– К солнечному свету, – сказала я. – Хочу забрать с собой.

Он кивнул, едва приподняв брови, и потянулся за бутылкой игристого, и я подняла, что инжир от него.

– Лично на мой взгляд, вино никогда не должно оттягивать все внимание на себя. – Он налил французского «Креман Розе» в стакан для кофе навынос. – От солнечного света.

– Думаю, Симона сказала бы, что если вино не оттягивает все внимание на себя, это и не вино вовсе.

– Кому какое дело, что сказала бы Симона?

– М-м… – Я всмотрелась в его лицо. – Мне, наверное?

– А ты бы что сказала?

– Не знаю. – Я отпила вина через дырочку в пластмассовой крышке. На вкус – как игристое «Капри Сан». – Вкусно. С солнцем будет идеально. Спасибо.