Читаем Сквозь свинцовую вьюгу полностью

Мы притихли, зная крутой нрав своего командира: сейчас разразится гроза. Но ничего похожего на грозу не произошло. Лейтенант спокойно выслушал Кезина, взгляд его стал задумчивым, сосредоточенным. Он потянулся рукой к планшетке, висевшей у него сбоку на длинном ремне, вытащил оттуда синюю книжечку, на обложке которой золотыми буквами было написано: «Диплом», — и сказал:

— Политехнический я окончил. Инженер. Работать бы мне теперь на авиационном заводе, моторы строить. Война же распорядилась по-своему. Сменил пиджак на солдатскую гимнастерку и уехал на фронт... А теперь вот остался один как перст. Ни семьи, ни родных. Все погибли.

Лейтенант замолчал, стоял несколько секунд потупившись, потом быстро взглянул на Кезина. В его расширенных зрачках сверкнули гневные искорки.

— Теперь не время вспоминать, кто кем был. Для меня вы прежде всего боец. И только боец. Зарубите это себе на носу. И потрудитесь быть дисциплинированным. За пререкание с командиром на первый раз ставлю на вид!

Слова командира глубоко взволновали и меня. «Сколько народу гибнет на фронте и в тылу, — подумал я. — Сколько появилось новых вдов и сирот, у какого количества людей война исковеркала жизнь». С этого дня мне стало несказанно жаль нашего лейтенанта, жаль за то, что никогда почтальон не вручит ему письма от родных, за то, что мы не можем утешить его. От всех нас он требует обращаться к нему только сухо-официально.

Однажды, после раздачи очередной почты, я застал командира за чтением дивизионной многотиражки «Вперед к победе». Он сидел поодаль на лавке и рассеянно пробегал глазами газетный лист. Мне захотелось сказать ему что-то теплое, ободряющее. Я незаметно подошел сзади и тихонько спросил:

— Василий Моисеевич, что новенького в газете?

Лейтенант поднял голову. В больших темных глазах его опять загорелся злой огонек.

— Потрудитесь обращаться как положено. Это вам не школьная аудитория. Кру-у-гом!

Я отошел. На сердце у меня было невыразимо тягостно. Почему он такой замкнутый, нелюдимый? Почему он окружил себя такой непроницаемой оболочкой отчужденности? У него большое горе. Но разве все мы, бойцы, не сочувствуем ему? Разве мы обидели его чем-либо? Он почти со всеми сух, резок, официален, беспощадно распекает за малейшую оплошность дежурного по роте, строго взыскивает за плохо убранное помещение казармы, за невычищенную винтовку. Только и слышишь от него: «Не разговаривать!», «Делать, как приказано», «Быстрей, быстрей!».

Нашелся еще один коллега — учитель-словесник, и тоже сибиряк, — Борис Эрастов — высокий, крупнотелый солдат лет двадцати трех. Мы подружились и часто на привале вели бесконечные споры о литературе, о школьных методиках, и та жизнь за чертой войны казалась теперь нам обоим необыкновенно милой и привлекательной.

К учителям, зачисленным в разведроту, многие относились с некоторым предубеждением. Им ли, людям самой мирной профессии, вести ежечасную игру в прятки со смертью, схватываться с фашистами, преодолевать тысячи всяких случайностей. Вот Федор Кезин: самый затрапезный солдат. Но Борис оказался другим. Глядя на его статную, молодцеватую фигуру, на быстрые, упругие движения, когда он, обогнав нас всех, полз по-пластунски, на то, как мастерски, сноровисто захватывал и обезоруживал «пленного», я часто думал: добрый из него будет разведчик. И не ошибся.

Однажды в перерыве между занятиями ко мне подошел солдат Спивак. Он был старше многих из нас — ему уже под сорок. На войне он тоже не новичок: прошлой зимой получил боевое крещение на Калининском. В роте Спивака уважали: ходил он всегда аккуратно, по форме одетый, подтянутый. Привлекали его открытое лицо, певучий украинский говор. Знал я, что он — коммунист и в роте избран секретарем партийной организации.

— Вот что, Мыкола, — сказал он, усаживаясь рядом со мной на лужайку. — Бачил я: ты до фронта учителем работал. Дило доброе. На вот, — он протянул мне свежий номер «Красной звезды», — прочитай хлопцам и от себя кое-что скажи...

Я старательно выполнил поручение. Спивак похвалил меня:

— Гарная беседа получилась... Хлопцы довольны. На вот еще. — И он снова снабдил меня газетами. — Прочитай, як время буде.

Так я стал ротным чтецом-беседчиком. И мне, молодому солдату, было приятно, что партийная организация заметила меня и дает мне поручения.

Со Спиваком мы вскоре стали хорошими друзьями. Дел у этого беспокойного и неугомонного человека всегда было по горло. Помимо своих обязанностей бойца-разведчика он все свободное время посвящал общественной работе, организовывал читки газет, политбеседы, выпуски боевых листков. Ротная парторганизация вначале была небольшой: на учете в ней состояло всего четыре человека — командир роты, политрук, разведчики Спивак и Щапов. Однако влияние на бойцов она оказывала заметное.