Читаем Скульптор-экстраверт полностью

В такие моменты я умолкал, подчиняясь воле его кода – генетического… Причем это касалось чего угодно, будь то разговор про погоду, будь про политику, будь за жизнь – да про что угодно, он говорит, а ты уж, будь любезен, помолчи… Это забавно выглядело со стороны.

Вот я о чем-то рассуждаю вслух, а он мне на самом интересном месте говорит:

– Молчи, я говорю, ты молчишь!

Я смотрел в такие минуты на Всеволода, и он напоминал мне восторженного, наивного и увлеченного своим очередным рассказом мечтателя. И что мне оставалось делать, как не замолчать. Сева в такие именно моменты был настолько увлечен своим повествованием, что забывал обо всем на свете. Он сочинял и повторялся на ходу и на лету, и бесчисленное количество раз, эпизод за эпизодом. Чего ему только тогда не приходило на ум. Можно сказать, что он на ходу вспоминал, сочинял и повторялся:

– Сева, ты мне это уже рассказывал.

– Да?! Тогда слушай про другое!

Всеволод был увлечен своим рассказом… Выражение его лица переменчиво, его лицо постоянно сменяет свои маски – от унылого и кислого до восторженного и ликующего!

Теперь уже я перебиваю скульптора, почуяв неладное в его рассказе:

– Постой, постой… погоди, да не может быть. Сев, Константин Александровичу было тогда около шести лет, а Дантесу чуть за сто… Давай считать. Дантес убил Пушкина в 1837 году, ему тогда было двадцать с небольшим. Отнимаем, прибавляем, получаем, что ему к 1914 году было чуть под сто или же за сто лет.

– Давай забьемся, раз не веришь!

– Чего спорить. Это простая арифметика. Прибавили, убавили, на выходе получили.

– Давай спорить!

Чего только в такие моменты мне от него не доводилось слышать! Вот сказал бы он мне, что вчера вечером летал на луну, даю вам голову на отсечение, поверил бы ему в первый момент… Настолько в своих фантазиях он выглядел правдоподобно, увлеченно и вместе с тем непосредственно. Он в такие минуты верил самому себе…

– Хорошо, верю. Но скажи мне, mon ami, где Константин Александрович мог увидеть Дантеса?

– В Ницце.

– А я думал – в Париже.

– Нет, Дантес в Париже не жил. Он был не рукопожат…

– А как это могло произойти, что шли по улице и просто так встретились?

– Да просто так шли по улице и встретились, а чего здесь такого, чему ты удивляешься?

– Как чему, Сева? Твой дедушка видел живого Дантеса!

– Ну и что, подумаешь, мало кого он видел… – и Всеволод продолжил свой рассказ.

– Александр Адамович прогуливался вдоль набережной со своими детьми – Олей, Колей, Костей. Коля обратил внимание на статного старика с широкими бакенбардами, покрывающими своей сединой, почти что полностью, его щеки, одетого в черный сюртук с выправкой гусарской. Статный старик выхаживал по вымощенной мостовой, выкидывая впереди себя трость. Встречные ему прохожие засматривались на него и расступались перед ним, а после того как он проходил мимо них, оборачивались ему вслед. Коля с Костей, подчиняясь цепной реакции толпы, приостановились и стали разглядывать грозную фигуру. Костя не удержался от вопроса к Александру Адамовичу:

– Папа, а кто это. Почему на него все оборачиваются? Александр Адамович вместо ответа немного улыбнулся и многозначительно произнес:

– Погиб поэт, невольник чести, пал, оклеветанный молвой, с свинцом в груди и жаждой мести! Чьи это стихи, дети?

– Ю. М. Лермонтова!

– А про кого?

– Про А. С. Пушкина!

– Правильно. А кто на дуэли убил А. С. Пушкина?

– Жорж Дантес!

– Дети, вот этот старик и есть не кто иной, как сам Дантес!

– Тот самый?!

Оленька перестала подпрыгивать на одной ножке вокруг папа. Испугалась, спряталась и ухватилась за него…

– Папа, а за что Пушкин Дантеса на дуэль вызвал? – Спросила почти шепотом Оля.

– За нанесенное ему оскорбление, Оля…

В это время приличествующий, статный и заслуженный в своем роде старик, на голове коего водружался черный цилиндр, поравнялся с семьей Бояриновых… Поравнялся и прошел мимо них, словно проплыл, цепляясь при ходьбе своей изящной тросточкой за мостовую. От него повеяло холодом, он был словно весь соткан изо льда. Оленька обернулась:

– Оля, не выказывай вида, это неприлично!.. – Александр Адамович сделал дочке замечание.

В ответ на это Оленька ухватилась за руку папа и продолжила выглядывать наполненными любопытством глазками в сторону грозного и величественного старика, разглядывая его всего с головы до пят. Она это делала, подражая элегантной, во всем белом даме, которая совершала свой утренний променад вдоль набережной, укрывшись от палящего солнца зонтиком. Даму же в прогулке сопровождал кавалер. Как только Дантес поравнялся с ними, кавалер учтиво поклонился и приподнял пальчиками голубенький цилиндр. Дама же обернулась на секунду…

Волосы Оли были заплетены в длинную косу, повязанную снизу широким бантом. Женя и Коля были одеты в матроски и бескозырки с ленточками, а их сестричка – в просторное платье… – к этому моменту скульптор расслабился, умиротворился, растворился в своем рассказе. Можно сказать, его лицо сияло романтикой рассказа.