Читаем Скоро Москва полностью

На столе заветриваются соевая колбаса, хлеб и лук, нарезанный тонкими кольцами, – закуски заметно меньше, чем выпивки, с досадой замечает Эмма. Она представляет, как сейчас поджарила бы стейк из козлятины и впилась в него, а не в картонную колбасу, но коза священна, и есть ее нельзя. Сестра, стоящая во главе стола рядом с Эммой, бросает презрительный взгляд на ее живот, вторая смотрит на Реидэнши, они переглядываются с его родителями, те кивают. Сестры говорят в унисон: «Властью, данной нам Семейным кодексом… Ваше взаимное согласие дает нам основание зарегистрировать… в присутствии свидетелей…» Гости поднимают стопки, уже сглатывая, и кричат: «Горько! Аминь! За кодекс!» – «Россия для русских!» – орет друг Алекса по футбольной команде, но его голос тонет в общем гомоне. Реидэнши целует Эмму, чуть касаясь ее губ своими.

Первую стопку выпивают не закусывая, после второй и третьей колбаса на столе редеет. Один из гостей, сидящий напротив окна, громко говорит: «Гля, центровые пожаловали». – «Эмка, это за тобой приехали», – подхватывает другой, и все смеются. Мимо школы очень медленно едут несколько машин, люди внутри них рассматривают дома и показывают пальцами на детей из класса Юймин, играющих во дворе школы. Гости выходят на улицу и обступают автомобили. Кто-то плюет в лобовое стекло первой машины, и, как по команде, в экскурсионный кортеж летят камни и грязь, бутылки и старые ботинки с каменными подошвами. Друг Алекса несколько раз бьет булыжником по стеклу пассажирской двери той же первой машины, и водитель резко газует, заставляя всех отпрянуть. Эмма тоже размахивается и бросает камень, целясь в лицо светловолосой и голубоглазой девочки, в ужасе уставившейся на нее, – тот отскакивает, не оставив на пуленепробиваемом стекле и следа. Эмму толкают, прижимают к горячему металлу машины, от резкой боли в животе она падает на колени и на четвереньках ползет через толпу, с трудом переставляя ноги и чувствуя, как по ним стекает кровь.

Вглубь шахты идти больше километра, Юймин светит фонарем попеременно то себе под ноги, то вперед, чтобы не столкнуться с мешками, которые на тросе едут наверх. Ее одежда, волосы и незакрытые участки кожи в первые же минуты покрываются пылью. Самодельный респиратор из нескольких слоев марли и ветхого пододеяльника не спасает. Навстречу поднимается предыдущая смена, раньше по школьной привычке Юймин кивала каждому, потом перестала и сейчас просто скользит взглядом мимо, лишь бы ни с кем не столкнуться. Силы надо беречь, да и отпихивать тех, кто мешает, нельзя: за агрессию заколют седативными и отправят обратно в шахту, но под успокоительными работается гораздо медленнее, а за невыполнение плана, как и за воровство, отрубают руки. Школу закрыли два года назад, Юймин успела окончить только три класса первой ступени – ее могли перевести в центральный район как отличницу, но не стали. Табели с оценками сожгли во дворе школы – лучше бы раздали на отопление, но партия потребовала уничтожить все документы под надзором. Юймин спускается по отвесной лестнице, цепляясь ногами и руками за мокрые ступени, и в отсутствие очередной она долго и аккуратно нащупывает носком следующую, хотя с пролета под ней уже кричат: «Давай, давай, чего копаешься, всем домой надо!» Она старается не слушать, иначе ошибется; с детства боится высоты, у нее дрожат колени и соскальзывают пальцы. По слухам, то ли забои станут вдвое глубже, то ли половину шахт закроют – а если истощится месторождение, Юймин некуда будет податься: на заводе мест нет, другой работы тоже нет, а за Стену выезжать нельзя.