Читаем Скитальцы полностью

Габриэльсена злило, что брат и сестра в Поллене никак не разорятся, но был ли смысл в том, что он бранил своих покупателей и таким образом указывал им на дверь? В результате торговля Габриэльсена начала хиреть. Это так тяжело подействовало на него, что он впал в уныние, перестал носить белый воротничок и брился теперь только по воскресеньям. Что же это за лавочник? Вы посмотрите на Поулине, как она выглядит! Хорошенькая девушка постепенно превращалась в настоящую даму. На платье у неё даже в будни красовался белоснежный воротничок, на пальце — кольцо с жемчугом, а в церковь она, кроме того, надевала золотой медальон, подаренный ей некогда старшим братом и стоивший больших денег. Да-да. Разве Поулине могла бы так наряжаться, если б у неё не было на это средств? Чёрт его знает, как получилось, что дети телеграфного смотрителя обрели такое богатство, люди знали и то, что по воскресеньям у них на обед всегда было мясо.

Словом, лавка в Поллене выстояла, хотя о Поулине нельзя было сказать, что она плакала от сочувствия, если какая-нибудь бедная женщина приходила в лавку и умоляла отпустить ей марку кофе, нет, Поулине не плакала, но она была справедливая и порядочная женщина, и никто не стал бы спорить против этого. Разве она не угощала изюмом соседских детишек, когда те забегали к ней в лавку, и, как бы то ни было, разве она отвернулась от родных Мартинуса, хотя ей и пришлось заплатить за их корову по расписке Эдеварта?

Ну а в Габриэльсена будто сам чёрт вселился, он жаждал одного — разом решить дело. Он поставил всё на одну карту и накупил множество товара, целую гору, чего там только не было — от изящных и легких вещиц до грубых и тяжёлых, вроде точильных камней и круглых кафельных печей американского образца. Закупить-то он закупил, хотя должен был бы сообразить, что продать всё это он не сможет, что поступок его продиктован отчаянием и желанием показать своё могущество. Ладно. От покупателей в его лавке не было отбоя, он вытянул из округи всё до последнего шиллинга, и лавка в Поллене несколько недель пустовала. И что же, Поулине и Йоаким закрыли её, устав от борьбы? Нисколько. Однако Габриэльсен процветал, у него были товары, которые раскупали местные богачи и богачи из соседних селений, нарасхват шли шёлк и бархат на платья, дамские шляпки и цепочки для часов, фабричная обувь и скатерти с бахромой, а также собрания проповедей с золотым тиснением на переплёте — зачем выписывать такие товары с юга, если их можно купить и у Габриэльсена? Мало того, Габриэльсен опять закупил невиданные деликатесы и сладости — сыры, мёд, фрукты, — мимо которых не мог пройти ни один состоятельный человек. Нет, этот Габриэльсен был настоящий торговец!

Началась зима. Поулине было не по себе. Она по-прежнему пришивала к платью белый воротничок и носила кольцо с жемчугом, но смотреть на них было некому, теперь вся её работа ограничивалась заботой о доме, покупатели в лавку не приходили. Йоаким сначала занимался уборкой картофеля и жита, потом он молотил зерно, а когда пришло время, ушёл на Лофотены с артелью Каролуса. Поулине осталась одна, и сердиться ей теперь было не на кого. Она ничего не продавала и потому не могла закупить новый товар, её торговля остановилась сама собой.

Вот тут-то Эдеварт и прислал ей в письме деньги, которые заработал торговлей вразнос, немного, всего две бумажки по десять далеров, но Поулине воспряла духом. Ох уж этот старший брат! Прежде всего он хочет погасить свой долг, вернуть лавке то, что было выплачено по его расписке, а оставшимися деньгами Поулине может распорядиться по своему усмотрению. Да, старший брат умел заработать, если хотел, такой уж он человек! Не было никаких сомнений, что ему и самому пригодились бы эти деньги, и Поулине понимала, что Йоаким рассердился бы на Эдеварта и отказался бы принять их, но тем не менее закупила на них товар. Вскоре прошёл слух, что лавка в Поллене снова торгует, выбор там, конечно, не такой, как у Габриэльсена, но всё необходимое есть: несколько кулей муки, крупа, кофе, американский окорок. Поулине написала Эдеварту, поблагодарила его за деньги и заверила, что они не пропадут. Времена тяжёлые, писала она, и в селении всякое болтают о том, что некий лавочник в последнее время с трудом сводит концы с концами. Он побывал недавно в Поллене, разговаривал со мной, но об этом я умолчу. Приезжай домой и сам занимайся своей лавкой, а то тебя нету, и Йоакима тоже нету, мне не с кем посоветоваться, и я должна действовать на свой страх и риск...

И вдруг, в середине февраля, когда валил снег и стояли морозы, люди, вернувшиеся из церкви в Нижнем Поллене, рассказали, что лавка Габриэльсена снова закрылась, уже во второй раз. Да-да, Габриэльсен потратил все деньги, какие ему одолжили родственники жены, на этом их помощь закончилась, а тут истёк срок последних, самых крупных векселей. Это был конец.