Читаем Скитальцы полностью

Пользуясь суматохой, я сходил к повозкам и прихватил свой кинжал. Нацепить шпагу — нарываться на скандал, ходить без оружия — полная глупость. Кинжал укрылся под одеждой; прикусив губу, я ждал, как повернутся события.

Муха торопливо навесил в углу занавес; Бариан и Фантин с натужным кряхтением перетащили в загородку сундук. Героиня Динка нервничала, перебирая костюмы; публика пила, горланила, требовала поторопиться и покрывала пол замысловатым узором плевков.

Мне нельзя было оставаться за занавеской, там и без того было тесно; Алана, скрючившись, сидела в углу, но ей выходить наружу было попросту опасно. Танталь смотрела, как лихорадочно переодеваются Фантин и Муха, и губы её почему-то шевелились; я успел поймать отчаянный взгляд Бариана, обращённый в пространство. Бариан предчувствовал провал, я тоже его предчувствовал, и кинжал казался мне бесполезной игрушкой. Возможно, я и перебью тридцать пьяных головорезов, но уж после этого защитить Алану будет некому.

И, уже задёргивая за собой занавеску, я успел услышать сдавленный шёпот Танталь:

— Давай!!

Я сел у стенки, на край стола. От зрителей несло перегаром, потом, лошадьми; меня добродушно хлопнули по плечу и спросили, а чего это я не фиглярничаю вместе со всеми. Я многозначительно подмигнул: всему, мол, своё время…

— «Фарс о Трире-простаке»! — объявил Муха. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то на кого-то цыкнул, в относительной тишине из-за занавески выбрался Бариан с ватным животом и нарочито глупой рожей. Испуганно звякнула лютня.

Бариан спел о том, что он, Трир, возвращается с ярмарки, где удачно продал корову, припевом песенки служили позвякивания монет в кармане. Головорезы хмыкали; за песенкой последовал незамысловатый танец, кто-то из головорезов запустил в Бариана обглоданной костью, но тот, по счастью, увернулся.

Зрители оживились. Всё, подумал я, холодея. Дальнейшее представление сведётся к игре «А ну-ка попади». Вот уже несколько рук выловили в тарелках каждая по кости, бедный Бариан, сейчас начнётся…

Из-за занавески вынырнула согбенная старуха — в капюшоне, низко надвинутом на лицо, с седыми космами, выбивающимися из-под плаща; я разинул рот. Я точно помнил, что никакой старухи за занавеской не было!

Краснолицые хоть как ни пьяны были, но тоже об этом помнили; кто-то удивлённо икнул.

Старуха пробежалась туда-сюда, как бы высматривая Бариана и всё никак не решаясь подойти; я потрясённо смотрел, как она суетится и приседает. Повадки у старухи были такие естественные и вместе с тем такие потешные, что головорезы, раздумав швыряться костями, притихли и захихикали; я лихорадочно соображал, кто прячется под плащом. «Фарс о Трире-простаке» на моей памяти не играли; героиня Динка на роль старухи никак не годилась, Муха выше ростом и шире в плечах, а Фантин…

Старуха заговорила.

У неё был надтреснутый, вкрадчивый голосок прожжённой старой стервы. Она явно собралась надуть бедного Трира — а к этому времени я поверил, что лицедея Бариана действительно так зовут. Она казалась воплощением всех на свете плутов — нахалка, мерзавка, обманщица. Она сперва высмеяла Трира, подбивая его похвалиться выручкой, а потом взялась считать деньги, да так, что всем сразу же стало ясно — Трир-простак погиб и пропал.

— Надули тебя, паря! Как есть надули, ты говоришь — десять, а тут восемь всего, глянь!

Простак затравленно хлопал ресницами. Старуха пересыпала деньги из одной ладони Трира в другую, загибала его пальцы, под каждый подкладывая по монетке, и денежек было уже пять; головорезы зачарованно притихли. Не каждый день встречаешься с таким красивым, таким талантливым мошенничеством.

— Четыре, — выдохнул Трир, тупо глядя на содержимое собственной горсти. Ожесточённо потёр глаза рукавом, вытаращился снова. Я в жизни не видывал более потешной рожи.

— Да где же четыре, когда три монетки всего! Сочти хорошенько, растяпа!

Не сводя с мошенницы глаз, простак судорожно ощупывал все свои карманы — как будто монеты, издеваясь над ним, тараканами расползлись по одежде; старуха сохраняла хладнокровие. Она, похоже, и сама сочувствовала незадачливому Триру.

Первым захохотал тот самый увалень, который хлопал меня по плечу. Смех его был под стать фарсу — с каким-то поросячьим повизгиванием в конце каждой рулады. Парень выступил солистом, потому что, заслышав этот смех, краснолицые заглушили его утробным хоровым ржанием, старухе пришлось сделать паузу и повысить голос, но даже её пронзительный фальцет с трудом пробивал завесу хохота:

— Э-э, паря, да у тебя дыра в кармане! Смотри, всего одна монетка и осталась!

На глазах у Бариана-Трира выступили настоящие слёзы.