Читаем Скинхед полностью

Она у меня хорошая, просто невезучая какая-то и зарабатывать не умеет, и все у нее из рук валится. Да и с папаней моим ей тоже крупно повезло, он как крылья подрезал маме, она как с ним распрощалась, от мужиков шарахаться стала. Все ей алкоголики мерещатся. Мне-то еще лучше оттого, что к нам домой не въехал кто-то, кто шиманял бы в семейных трусах круглые сутки и хрустел бы лежа перед теликом, только ее жалко, очень уж она одинокая.

* * *

Мы шагаем по лужам, и Федька расписывает их организацию. Послушать его, так никого лучше, чем тамошние ребята, он в жизни не встречал: собрались пацаны, которые по-настоящему Россию любят, без таких, как они, страна пропадет. Наконец мы дотопали до штаб-квартиры, оказавшейся вообще-то подвалом. Легкое разочарование сменяется приятным удивлением, когда оказываемся в чистом и просторном помещении, не лишенным респектабельности современного офиса. Ощущение дисциплины и порядка всему придает подтянутого вида парень, со строгим видом, восседающий за столом. При виде нас, он по-военному вытягивается и, одернув черную рубашку, приветственно вскидывает руку:

- Будь здоров, брат.

- И тебе желаю здравия, брат, - излишне важно, на мой взгляд, ответствует Федор. Мы переступили порог, и Федька сразу подпоясался как-то, подтянулся. И Федькой уже не назовешь, только Федором.

- Кто с тобой? - Парень в черной рубашке глазами скользит по моей растерянной физиономии.

- Я его хочу с Учителем познакомить.

Слово "учитель" произнесено с неким особым смыслом, значительно, от чего я, как непосвященный, проникся чувством значимости происходящего.

- Я уже с ним говорил об этом, Данила, так что он нас ждет, - Федор важно прошествовал мимо Данилы.

- Ну, раз такое дело, то проходите, - и Данила нажал на одну из кнопок на своем столе.

Я невольно озираюсь по сторонам, пока мы пробираемся к кабинету того, кто считается здесь Учителем. Путь к нему лежит под взглядами Петра Великого, Суворова, Кутузова и еще кое-кого, чьих имен я не знаю.

- А ведь предупреждала историчка-истеричка, что знать надо бы собственную историю, хотя бы по именам… - Федя озвучивает мои мысли вслух.

- Федь, а кто это твой Учитель? - дергаю я своего друга за рукав футболки с непонятной символикой. Слишком уж многого он недоговаривает.

- Сейчас увидишь, - отмахивается он от меня, как от назойливой мухи. - Ты, самое главное, не теряйся, когда будешь с ним говорить. Учитель - он для нас, для тебя же - Михаил Васильевич. Понял? - Тут мы останавливаемся перед дверью, обитой черной кожей.

- Да, - я словно уже в его кабинете и отвечаю, как в армии.

- Ну, в общем, так: отвечай на все вопросы ясно, четко, не юли. Смотри прямо в глаза. Он не любит, когда пацаны начинают хитрить, вилять или трусить. Не лезь со своими вопросами. Особенно дурацкими.

У меня как раз назревают вопросы, и если честно, вся эта таинственность начинает нервировать. Но тут Федор постучался в дверь и, услышав ответ, открыл дверь. И мы шагнули к тому, кого он называет Учителем.

На стене - наш, российский триколор. Из глубины стеллажей поблескивают позолотой кубки. Повсюду со стен свисают грамоты. Никакого таинства, и человек, сидящий со столом обыкновенный, ничем непримечательный мужик. М-да, не таким я представлял Учителя. Разочарование бродит где-то рядом, готовое вцепиться в меня.

Тут он вскидывает голову, и я на мгновенье цепенею от его пронзительного взгляда. Такого со мной никогда не случалось. "Наверное, видит человека насквозь, прощупывает меня, неумеху", - проносится у меня в голове.

На вид ему лет тридцать. На нем джинсы, рубашка защитного цвета, из-под которой выглядывает тельняшка. Сидит, широко расставив ноги, спина прямая, плечи широко развернуты, сразу видно - военный человек. Голова выбрита. Лобастый - настоящий мужик - с таким, как он, шутки плохи.

- Вот, Учитель, это Артем, о котором я вам говорил, - с этими словами Федор подталкивает меня поближе к столу.

- Хорошо, Федор, ты свободен, - он вышел из-за стола и подошел ко мне. - Ну, здравствуй, Артем.

И тут я вновь цепенею под взглядом его пронзительных голубых глаз. Впрочем, этот взгляд, наверное, можно назвать и братским или отеческим взором, неизвестным мне чувством. Он не только изучающее смотрит на меня, в нем есть что-то близкое, родное. А, может, это мне кажется?

Дверь за Федором бесшумно закрывается, и мы остаемся наедине. Я, памятуя наставления своего дружка смотреть Учителю прямо в глаза, начинаю ощущать, что делать это страшно, отвести же глаза - еще страшнее. А еще он очень высок, отчего я чувствую себя совсем подавленным. Он понимает мое смущение и усмехается:

- Как говорили наши предки: в ногах правды нет. Ты присаживайся, - и, пододвинув ко мне стул, сам садится на черный кожаный диван в углу кабинета, мы оказываемся лицом к лицу. - Ты учишься вместе с Федором?

- Да, в одной школе, - у меня во рту все пересохло, и я едва ворочаю языком.