Читаем Сказки В. Гауфа полностью

Когда же танцмейстер довел воспитанника до того, что тот мог танцевать под музыку, племянник преобразился. Пригласили музыканта. Его усаживали на стол. Танцмейстер изображал из себя даму и надевал шелковую юбку и ост-индскую шаль; племянник подходил к нему с приглашением и начинал вальсировать. Это был неутомимый танцор, надо сказать; он не выпускал танцмейстера из своих цепких объятий; как тот не кряхтел, не стонал и не вырывался, он должен был танцевать, пока не падал, или пока у музыканта не сводило рук от усталости. Француза эти уроки совсем изводили, но талер, который аккуратно выплачивал ему старик, и вино, которым он каждый раз потчевал его, производили надлежащее действие; танцмейстер каждый день клялся покинуть несносного ученика и каждое утро возвращался к нему.

Добродушные обыватели Грюнвизеля смотрели на дело иначе, чем старик-француз. Они находили, что молодой человек прямо создан для жизни в обществе, а дамы и девицы, вздыхавшие о недостатка мужчин на балах, радовались такому ловкому танцору.

И вот, однажды, служанки, возвращаясь с рынка, доложили своим господам о необыкновенном событии. Перед домом «чужого господина» стояла роскошная карета с чудными лошадьми и лакей в красной ливрее держал подножку. Все видели как двери дома растворились и оттуда вышло двое господ. Один, постарше, был дядя, а другой, вероятно, племянник, что так туго обучался языку и так бешено танцевал. Оба вошли в карету, дверцы захлопнулись и карета — ну, кто бы это ждал — покатила прямо к дому бургомистра.

Такое сообщение переполошило всех хозяек. Мигом все сбросили фартуки, стащили не совсем чистые чепцы и привели себя в порядок. В домах поднялась кутерьма, расставляли, прибирали, подчищали все в гостиных. «Несомненно», — говорили во всех семьях, — «несомненно, чужой господин поднялся вывозить в свет племянника. Старый чудак десять лет не мог носа никуда показать; ну, да простится ему вина ради племянника: тот, говорят, прелестный молодой человек».

Всюду не могли нахвалиться редкими гостями. Старик дядя оказался очень достойным, очень разумным господином; он только как-то странно посмеивался, когда говорил, так что нельзя было сказать серьезно ли он говорит или нет; но в общем он разговаривал обо всем, о погоде, о местности, о летних увеселениях в горах и все так приятно, так прочувственно, что все были очарованы. Но племянник! Тот очаровал с первого взгляда все сердца. Назвать красивым его было нельзя; нижняя часть лица, особенно подбородок, как-то чересчур сильно выступала, да и цвет лица был смугловат; кроме того, его портила странная гримаса: он как-то изредка щурил глаза и чавкал зубами. В общем же находили его довольно интересным. Но фигура! Это было одно движение, одна грация. Платье не сидело, а как-то особенно красиво висело на нем; он не ходил, а носился по комнатам, то бросался на софу, то рассаживался в кресле, далеко выставив ноги. Это могло бы считаться, пожалуй, неприличным для всякого другого молодого человека, но на всем лежал такой отпечаток гениальности! «Ведь он англичанин», — говорили все, — «ведь они все так: англичанин спокойно разляжется и вздремнет на диване, нимало не смущаясь, что десять дам стоя́т из-за него; англичанину таких мелочей нельзя ставить в упрек. Посмотрите, как он предупредителен с дядей». И действительно, достаточно было взгляда дяди, чтоб остановить расшалившегося племянника, когда тот начинал подскакивать по комнате или забираться с ногами на диван; да и как тут винить его, когда дядя в каждом доме повторял, обращаясь к хозяйке с обворожительною улыбкою: «Племянник немного груб и невоспитан, но, надеюсь, вы не откажетесь принять его под свое особое покровительство; он не может не измениться под таким благотворным влиянием».

Так был введен в свет знаменитый племянник и весь Грюнвизель некоторое время ни о чем другом не говорил. Старый господин на этом не остановился; он, казалось, в корень изменил свои убеждения и образ жизни. После обеда он отправлялся с племянником в горы, в погребок, где собиралось все избранное общество, пили пиво, играли в кегли. Племянник и тут оказался несравненным: он никогда не сбивал меньше пяти или шести. Только на него иногда нападал какой-то странный каприз: он вдруг бросался за шаром прямо в кегли и с грохотом все их расшвыривал; или, собьет короля и от радости живо голову вниз, а ноги вверх и перекувырнется. Или, не успеют оглянуться, он уж где-нибудь на козлах рядом с зазевавшимся кучером; сидит и строит всем гримасы.

Старик дядя всегда в таких случаях вежливо извинялся перед обществом за повесу; но все смеялись, приписывали все юношескому пылу, уверяли, что в его возрасте сами были не лучше, и все страшно любили веселого «кузнечика», как его называли.