Фин был потрясен. Он не знал, что ответить — просто сидел со стаканом виски в руках, ощущая, как он нагревается. Торф понемногу прогорал в камине. Казалось, воздух в гостиной стал холоднее; это помогло гостю принять решение. Он залпом допил виски и встал:

— Я думаю, мне лучше пойти спать.

Но Артэр даже не взглянул на него. Он смотрел как будто в глубину своего затуманенного алкоголем сознания.

— А знаешь, что самое идиотское?

Фин не знал и не хотел знать:

— Увидимся утром.

Артэр склонил голову набок, прищурился…

— Он даже не мой.

У Фина свело живот. Он замер на месте:

— Ты о чем?

— Фионлах, — пробормотал Артэр. — Он не мой сын.

Обои в гостевой комнате недавно покрасили в белый с оттенком розового или, может, персикового. Занавески были новые, ковер тоже. Потолок покрасили белой матовой краской. Но упрямое пятно все равно проступило на нем. Оно по-прежнему напоминало летящую олушу. Трещина в штукатурке тоже никуда не делась, она пересекала и пятно, и карниз. Треснувшую раму заменили новой, двойной, а к стене, где стоял стол мистера Макиннеса, придвинули двуспальную кровать. Полки в книжном шкафу все еще стонали под тяжестью тех самых книг, которые Фин помнил по долгим урокам математики, английского и географии. У книг были загадочные, экзотические названия: «Слепец в Газе», «Дело блондинки с подбитым глазом», «Парни есть парни», «Смеддум». А имена авторов — и того загадочнее: Олдос Хаксли, Эрл Стэнли Гарднер, Льюис Грассик Гиббон… Кресло мистера Макиннеса стояло в углу, обивка подлокотников была вытерта до блеска локтями бывшего хозяина. Бывает так, что люди оставляют материальные следы, которые долго не исчезают после их смерти.

Фина переполняла грусть; впрочем, он быстро понял, что грусть — не совсем подходящее слово. На него как будто давила какая-то тяжесть, пригибая его к земле и мешая дышать. Комната казалась темной и неприятной, а сердце частило, как будто от страха. Страх света… Он выключил лампу. Нет, страх темноты! Фин снова включил лампу и понял, что его трясет. Он пытался вспомнить что-то, о чем ему напомнили слова Артэра, или его косой взгляд, или горечь в его голосе. Полицейский заметил складной карточный стол, за которым он провел столько времени, готовясь к экзаменам. Вот и пятно от кофе, похожее на Кипр… Фин почувствовал, что обливается потом, и снова выключил свет. Остались только стук сердца и шум крови в ушах. Перед закрытыми глазами вставала красная пелена.

Разве Фионлах может быть его сыном? Почему Маршели не сказала ему, что беременна? Если она это знала, как могла выйти за Артэра? Господи! Как хочется закричать и проснуться дома, рядом с Робби и Моной! В той жизни, которую он считал своей всего месяц назад.

Фин услышал сердитые голоса за стеной и замер, пытаясь расслышать, о чем идет речь. Но слова тонули в толще кирпича, до гостя долетали только интонации. Ярость, боль, обвинение, отрицание… Хлопнула дверь, а затем — тишина.

Фин задумался: слышал ли это Фионлах. Или он уже привык к такому? Возможно, его родители ругаются каждый вечер. А может, сегодня особенный день? Ведь сегодня на свободу вырвался секрет и теперь летал среди живых, словно привидение. Или Фин просто последним обо всем узнал? Последним почувствовал, как холодные пальцы тайны переворачивают с ног на голову знакомый ему мир?

Глава девятая

Наступил июль. К тому времени я окончил школу и сдал все экзамены. Осталось дождаться результатов, чтобы узнать, примут ли меня в Университет Глазго. Это было последнее лето, что я провел на острове.

Трудно описать, что я чувствовал. Я просто ликовал, как будто прожил последние несколько лет в темноте, с тяжеленным грузом на плечах, а сейчас сбросил его и, щурясь, вышел на солнце. Этим ощущениям способствовала и погода — она была просто прекрасная. Говорят, летние месяцы семьдесят пятого и семьдесят шестого выдались замечательные. Но для меня лучшим в жизни стало последнее лето перед отъездом в университет.

К тому времени я давно уже расстался с Маршели. Я был тогда очень юн. И это единственное, что утешает меня, когда я вспоминаю собственную жестокость. Хотя юность всегда была удобным оправданием для идиотского поведения.

До окончания начальной школы мы учились в одном классе, хотя, как ни странно, Маршели стала для меня невидимкой. Первые два года средней школы мы виделись довольно часто. Но после поступления в школу «Николсон» в Сторновэе я почти перестал встречать ее. Разве что видел мельком в школьном коридоре или в кругу одноклассников на Теснине. Я знаю, что следующие два года они с Артэром встречались, хоть он и учился в другой школе. Я иногда видел их вместе на танцах в городской ратуше или на вечеринках. Они расстались в пятом классе, когда Артэр пересдавал экзамены. Потом, насколько мне было известно, Маршели какое-то время встречалась с Дональдом Мюрреем.