Читаем Сиротка полностью

Молодая сестра Мария Магдалина подчинилась после недолгого колебания: в свои двадцать три года девушка сохранила обостренную чувствительность, свойственную подросткам. Вид этого свертка и его удивительное содержимое вызвало в ней сильнейшее волнение. Мать-настоятельница выхватила живой сверток. Полы черного платья взметнулись, когда она повернулась и пошла прочь. Ребенок, приоткрыв ротик, переводил дух. Поднимаясь по лестнице, монахиня заглянула в его ярко-голубые, полные слез глазки.

— Какая жалость! — вздохнула она.

Сестра-хозяйка[2] по имени Викторианна как раз готовила суп. Она вскрикнула от удивления, когда настоятельница вошла в кухню со своей ношей.

— В поселке умерла женщина, и этот ребенок остался сиротой? — пробормотала она. — Почему же тогда кюре нас не предупредил?

— С этим мы разберемся потом, — сухо ответила сестра Аполлония. — Ребенка оставили на наше попечение. Откуда бы он ни взялся, мы не можем оставить его на улице.

На втором этаже располагались комнаты монахинь, актовый зал и просторная кухня, в которой обитательницы монастырской школы любили собираться по вечерам. Мебели в кухне было немного — окруженный стульями стол да два стоящих друг напротив друга посудных шкафа. От большой чугунной печи с эмалированными боками распространялось приятное тепло, но все остальные комнаты обогревались системой центрального отопления. В регионе, где температура опускалась ниже сорока градусов по Цельсию, это была настоящая роскошь, и сестры прекрасно об этом знали.

Четыре женщины склонились над ребенком, которого настоятельница положила на стол. Под головой у него вместо подушки лежала свернутая жгутом тряпка. Когда монахини развернули шкуры, стало ясно, что от детского тельца исходит неприятный запах.

— Он испачкал пеленки, если, конечно, они есть! — проворчала сестра Аполлония. — Мне кажется, ему месяцев десять, а может, и год — во рту полно зубов!

— Как нам его перепеленать? — спросила взволнованно сестра-хозяйка. — У нас нет ни пеленок, ни присыпки. И чем его кормить? Нужен детский рожок! Я могу согреть молока.

Сестра Аполлония не была склонна драматизировать события.

— Наш суп-пюре сгодится. Самое главное сейчас — вымыть младенца. Лучше сделать это не откладывая.

Монахини дружно принялись за дело. Одна принесла цинковый таз, другая налила в него кипятка. Сестра-хозяйка приготовила мыло и несколько кусков чистой материи. Вернувшись к столу, она осмотрела шкурки.

— Мать-настоятельница, а ведь это дорогой мех! Здесь есть куньи и бобровые шкурки. А самая большая — черно-бурой лисицы. Мой отец траппер, я в этом разбираюсь.

— Какая разница? Я ведь не собираюсь обменивать эти шкурки на рынке! — отрезала настоятельница. — Вряд ли этот ребенок из Валь-Жальбера… И все-таки я расспрошу местных. Если никто не сможет сказать, откуда он и кто его родители, ребенка придется сдать в приют.

Монахини сочувственно закивали головами. Местные мальчики-сироты воспитывались в сельском приюте братства святого Жана-Франсуа-Режиса, в районе озера Вовер, на территории муниципалитета Перибонка. Девочкам давали кров в Шикутими, в Центральной больнице Сен-Валье, основанной орденом августинцев милости Иисуса.

Молодая сестра Мария Магдалина с ласковой улыбкой погладила лобик ребенка.

— Мать-настоятельница, если это девочка, мы сможем оставить ее? — с волнением в голосе сказала она.

Сестра Аполлония не ответила. С необычайной ловкостью она стала раздевать ребенка. Из-под шерстяной шапочки показались короткие густые каштановые кудряшки. Когда с ребенка сняли одежки из грубой ткани, оказалось, что его упитанное тельце покрыто красными пятнами.

— Господи! — всполошилась сестра-хозяйка. — Неужели это оспа?

— Оспа! — эхом отозвалась настоятельница. — Отче небесный, спаси и сохрани!

Монахини в беспокойстве переглянулись и одновременно перекрестились. И только сестра Люсия закатала рукава и погрузила в теплую воду чистую тряпочку.

— В двадцать лет я переболела оспой, — сказала она. — Доктор, который лечил меня в Квебеке, сказал, что второй раз люди не болеют. Мои щеки в оспинах, но Господь даровал мне исцеление. Поэтому я не жалуюсь.

Быстрым движением она сняла с попки ребенка последнюю пеленку и стала его обмывать.

— Ага, это девочка! — объявила она. — Матушка, посмотрите, как она щурится! Ей мешает свет. И тельце все горит. Думаю, родители понадеялись, что мы сможем ее вылечить. Эти бедолаги, наверное, спутали школу с больницей! Какое несчастье заставило их оставить такую крошку на нашем пороге?

— Если бы они хотели, чтобы мы ее полечили, они бы постучали и остались, — отозвалась сестра Аполлония. — Добрые христиане не оставляют своих детей на чужом пороге ночью, да еще в такой холод!