Читаем Синьора да Винчи полностью

Надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии — так уместнее всего было бы начать, хотя я отнюдь не уверена, что до тебя когда-нибудь дойдет это послание. Пишу тебе с палубы португальского галеона «Изабелла», флагмана флота под предводительством капитана Фернана Кабраля. Вдали уже показалась цель нашего путешествия. Я с трудом перевожу дух, но проистекает ли это от волнения в преддверии скорой высадки или от здешнего воздуха, такого жаркого и влажного, что напоминает густой суп, — трудно сказать.

Я вполне разделяю всеобщее возбуждение после шести месяцев плавания к Новому Свету. Мы неуклонно держали курс на запад, дабы избегнуть пагубных ветров Гвинейского залива. Помню, я едва не наложила в штаны, когда мы попали у Африканского мыса в ужасный шторм. Четыре из двенадцати наших кораблей погибли со всей командой.

Возможно, мне лишь чудится, но я начинаю различать приютившийся в низине западного побережья городок, к которому и лежит сейчас наш путь. Он славится торговлей пряностями, и, могу поклясться, мне уже щекочут нос ароматы тмина и кориандра.

Из порта отплыло несколько шлюпок — судя по всему, нам навстречу. На веслах сидят смуглые рыбаки с коротко остриженными бородами, в длинных сетчатых рубахах и развевающихся на ветру белых головных накидках. Кажется, они давно нас поджидали.

Резонно спросить, что жду я от своих странствий? Ничего? Или всего сразу? Может быть, я, как папенька, повстречаю здесь новую любовь. Взберусь на Северные хребты, перед которыми, говорят, Альпы — жалкие карлики. Побываю в эротических храмах и у могилы Иисуса. Открою сердце и разум всему неизведанному.

Надеюсь, что Индия встретит меня добром и миром, так что однажды где-нибудь под раскидистой кроной дряхлого дерева соберутся к вечеру в кружок почтенные мыслители — то бишь восточные мудрецы — и с увлечением предадутся беседе с убеленным сединами стариком, вельможным гостем из далекой Флоренции.

В день 16-й сентября, лета 1500-го, из Калькутты, любящая тебя мама,

Оставшись одна в спальных покоях, она присела на стул с высокой спинкой, напоминающий трон, и глубоко вздохнула. Веки ей тяготила не сонная усталость, а тоска. Бьянка, императрица Священной Римской империи, сегодня в особенности не ощущала в себе ничего священного, римского или имперского. Камеристок она услала с глаз долой, а вместе с ними и несносного духовного наставника, навязанного ей Максимилианом.

Муж отправил восвояси ее любимца — престарелого учителя-грека, единственного мыслителя и собеседника, обществом которого она безмерно дорожила, — и заменил его ненавистным католическим церковнослужителем, ежедневно изводившим ее занудными занятиями по изучению Библии. Максимилиан требовал от супруги, чтобы она целиком посвящала себя вышиванию и игре на лютне, хотя петь ей воспрещалось, поскольку ее голос, по его убеждению, был визгливым, словно у загулявшей кошки.