Читаем Синьор Формика полностью

Паскуарелло, воздавая уже без всякой меры хвалу своему хозяину, заговорил под конец об арии, которую сочинил Капуцци и которою он, Паскуарелло, надеется привести всех в восхищение. Капуцци, тот, что на сцене, похлопал Паскуарелло дружески по плечу и сказал: ему, своему верному слуге, он может доверить тайну, что он ведь, собственно говоря, в музыке ничего не смыслит, а та самая ария, как, впрочем, и все другие, когда-либо им сочиненные, попросту украдена из канцон Фрескобальди и мотетов Кариссими.

— Врешь, врешь, подлец, нагло врешь! — завопил «нижний» Капуцци, вскочив с кресла. Старика снова призвали к порядку, а дама, сидевшая рядом с ним, потянула его за рукав вниз.

— Пришел час, — продолжал Капуцци, тот, что на сцене, — подумать о других, более важных вещах. Дело в том, что он хочет завтра задать пир горой, и Паскуарелло нужно будет раздобыть все необходимое.

При этом Капуцци вынул и зачитал список вкуснейших, чрезвычайно дорогих яств; при каждом названии Паскуарелло надлежало запомнить цену и тут же получить деньги.

— Паскуале! Сумасброд! Безумец! Бездельник! Расточитель! — подавал реплики «нижний» Капуцци, все больше бледнея от огорчения, по мере того как росла стоимость бессмысленнейшего из всех пиршеств.

Когда наконец список был исчерпан, Паскуарелло спросил синьора Капуцци, что побудило его затеять такое блестящее празднество.

— Завтра, — сказал Капуцци, тот, что на сцене, — самый радостный, самый счастливый день в моей жизни. Знай же, добрый мой Паскуарелло, что завтра я праздную благословенный день бракосочетания моей дорогой племянницы Марианны. Отдаю ее руку славному молодому человеку, самому замечательному из всех художников, Антонио Скаччати!

Не успел «верхний» Капуцци произнести эти слова, как «нижний», вне себя от ярости, вскочил с места с лицом, в котором, казалось, полыхали все огни ада, и, грозя обоими кулаками своему двойнику, завизжал:

— Нет, ты этого не сделаешь! Не сделаешь, негодяй, мерзопакостный Паскуале! Хочешь потерять Марианну, пес шелудивый? Хочешь швырнуть ее на шею проклятому плуту? Ее, сладостную Марианну, твою жизнь, твою надежду, твое единственное достояние! Ну, погоди-ка! Погоди, дурак набитый! Увидишь, чем это для тебя кончится! Твои же кулаки тебя изобьют! Так изобьют, что и про пир, и про свадьбу позабудешь!

Но и «верхний» Капуцци сжал, как и «нижний», кулаки и кричал в такой же ярости таким же визгливым голосом:

— Отправляйся-ка ты ко всем чертям, проклятый, безмозглый Паскуале, скупердяй-жадюга, старый фат, одуревший от любви, расфуфыренный осел с бубенцами на башке! Вот поди ж ты, дух из тебя повышибаю, чтоб неповадно было тебе навязывать подлые козни честному, доброму, благочестивому Паскуале Капуцци.

И осыпаемый страшнейшими ругательствами и проклятиями «нижнего» Капуцци, «верхний» стал один за другим описывать грехи, которые были на совести старика.

— А ну, попробуй только, — угрожающе закончил он свой рассказ, — попробуй, Паскуале, старая, сбрендившая от любви обезьяна, разрушить счастье этих молодых людей, которых само небо выбрало друг для друга!

В этот момент в глубине сцены появились Антонио Скаччати и Марианна, соединенные объятием. Хоть и плохо держался на ногах старик, но ярость придала ему силы и проворства. Одним прыжком очутился он на сцене, выхватил шпагу из ножен и бросился к мнимому Антонио. Но тут он почувствовал, что сзади кто-то крепко держит его. Это был офицер из папской гвардии, обратившийся к нему строгим голосом:

— Придите в себя, синьор Паскуале, вы в театре Никколо Муссо! Сами того не желая, вы сегодня сыграли великолепную роль! Ни Марианны, ни Антонио вам здесь не найти.

Те, кого Капуцци принял за эту пару, подошли вместе с другими актерами. Перед глазами у него были сплошь незнакомые лица! Шпага выпала из дрожащей руки, Капуцци глубоко вздохнул, будто пробуждаясь от тяжкого сна, потер лоб, широко раскрыл глаза. Он осознал случившееся, и это пронзило его сердце; он издал истошный крик, от которого стены содрогнулись:

— Марианна!

Но зов его не мог дойти до девушки. Дело в том, что Антонио сумел не упустить момент, когда Паскуале, забыв про все на свете, бранился со своим двойником: быстро пробрался сквозь ряды зрителей к Марианне и вывел ее через боковую дверь на улицу, где его дожидался восседавший в экипаже vetturino[46]. И вот уже мчатся они прочь отсюда, мчатся во Флоренцию!

— Марианна, — продолжал взывать старик, — Марианна! Ее нет! Она сбежала! Негодяй Антонио украл ее у меня! Вперед! За нею! Смилуйтесь, люди, возьмите факелы, ищите мою голубку! О, змей, змей!

С этими словами старик хотел уйти прочь, но офицер, не выпуская его, сказал: