– Петроглифы. Их уйма вокруг, если поискать. Это аборигены[7] рисовали, они здесь тысячи лет назад жили. Не представляю, сколько лет тому, на холме. Главное, гляди в оба.

– Зачем они это делали, дедушка?

– Я тут глянул в твой учебник, Мик. Ты нарисовал на задней обложке собаку. Зачем ты это сделал?

– Просто захотелось, дедушка.

Дед пожал плечами:

– Ну вот и аборигенам небось тоже просто захотелось.

– Они до сих пор это делают?

– Не знаю, сынок. Почему б тебе не пойти да не поспрашивать у них самих? Поезжай как-нибудь в Гураралу… И не рисуй на учебниках. Это не разрешено. У меня для этого есть плотная бумага, коли будет желание.

– Прости, дедушка… Дедушка?

– Да?

– У меня завтра день рождения.

– Да, я знаю. Тебе исполнится двенадцать.

– Как думаешь, мама позвонит?

– Прости, сынок. Думаю, нет. Слишком она далеко.

– Дедушка?

– Да, сынок?

– Мы можем поговорить про папу?

Дедушка вздохнул:

– Это тебя только расстроит. Лучше не стоит.

– Ну пожалуйста, дедушка!

У Мика было такое умоляющее лицо, что попробуй откажи. И дед неохотно согласился:

– Ладно, после ужина. Тогда и поговорим. Меня ещё работа ждёт, не хочу расстраиваться. И тебя расстраивать… Как тебе жизнь в западноавстралийской глубинке? Нравится пока?

– Жарко.

– Будет ещё жарче. Ну а если не считать жары?

– Да, дедушка, нравится, но я всё о маме думаю.

– Придётся тебе подождать, сынок. Я теперь тебе папка и мамка, пока твоя не придёт в себя. А до тех пор постарайся взять от здешней жизни по максимуму. Когда-нибудь вернёшься в свой кишащий тараканами Сидней, и всё это канет в Лету.

Вечером Джимми Зонтик, китайский повар, нажарил гору мяса с помидорами, порезанными пополам и обжаренными в том же жиру. Мик начал привыкать к большим порциям мяса, и с каждым разом порции росли. Дедушка говорил: «Ешь мышцы – и нарастишь мышцы», и если Мик оставлял что-то на тарелке, дед подъедал за ним. А вот лепёшки здешние Мику в рот не лезли, и дед говорил: «Не вини себя, сынок, дрянь это, а не хлеб» – и съедал его кусок. Дедушка любил подогреть лепёшку, чтобы она размякла.

– Это говядина? – спросил Мик. – Очень вкусно.

– Нет, это дюгонь. Её переехало судном. Жаль было её бросать, и я купил кусок, а Джимми порубил и заморозил.

– Дюгонь?

– Считай, что русалка.

– Мы едим русалку, дедушка? – Мик был озадачен и напуган, и мясо вдруг показалось ему не таким вкусным.

– Не ту русалку, что в сказках сидит на камне и песни поёт, а чертовски здоровенного тюленя. Вроде как дары природы, только не всей, а конкретно моря.

После ужина дедушка отвёл Мика на веранду, чтобы они могли сесть рядом в темноте – так легче говорить. Он прихватил пару бутылок пива и поставил рядом со стулом. Открыл одну, и она зашипела.

– Ты хотел поговорить о своём старике, – сказал дедушка.

– Никто мне ничего не рассказывает.

– Слушай, просто никто не знает, как тебе сказать, вот и увиливают.

– Что сказать, дедушка?

– Как он умер. Почему это случилось. Ты же, наверное, это и хотел узнать. – Дедушка помолчал, потом сказал: – Ты знаешь, что твой отец был полицейским?

– Да.

– Ну, он был не простым полицейским. Скорее как солдат, если подумать. Он выступал против настоящих подонков. Против безмозглых кретинов с оружием в руках. Он погиб при исполнении, сынок.

– В папу стреляли?

– Три раза попали. После такого не выживают.

Мик не знал, что сказать.

– Жаль, никто не признался тебе, как погиб твой отец. Я им говорил, чтоб сказали. Мама должна была объяснить, но она сломалась. Короче, твой папа – настоящий герой, чёрт побери, сынок. Он пытался добраться до раненого напарника, чтобы вынести его из-под пуль. Ты должен им гордиться. Как я горжусь. Если мне было суждено потерять сына, то я выбрал бы ему такую смерть.

Дедушка говорил через силу. Мик видел, как блестят его глаза. Он встал, подошёл к деду и обнял за шею, а дед положил руку ему на талию.

– Давай помолчим, – сказал дедушка, но потом заговорил: – Потерять отца или мать – горе, дружок, но терять ребёнка ещё тяжелее. Я двоих потерял. И я хочу тебе кое-что сказать про маму.

– Про мою маму?

– Да. Ты её не бросай. Она хорошая девушка. Когда твой папа привёз её сюда в первый раз, она всем полюбилась. Вечно смеялась, вечно мурлыкала под нос, помогала. А животных как жалела – не передать! У нас тут бычок приболел – застрял ногой в заборе и сломал, уж как твоя мама над ним плакала. Очень чувствительная. Потому-то и не перенесла того, что случилось с папой. Никому не позволяй говорить про неё гадости, что, мол, сумасшедшая и тому подобное. Она просто сломалась, но её починят.

Ночью Мик не мог заснуть, лежал и слушал цикад и далёкий плач динго. Днём его покусали песчаные мошки, и он весь чесался. Только сегодня до него в полной мере дошло, что папа был дедушке таким же любимым сыном, как сам он – папе.

Наконец Мик уснул, и ему снились буньипы, и чернокожие аборигены, рисующие на камнях, и папа в городских джунглях, ведущий перестрелку с подонками.

Подарок Мику