Читаем Синие горы на горизонте полностью

Мумед, слушая веселый Нонин отчет, барабанил пальцами по столу и медленно набухал кровью. А потом процедил сквозь зубы:

— Батыр[12]… отай-нос-га-чичай[13].

— Мумед Юнусович! — обомлела Нона. — Я прошу вас при мне подобным образом… И вообще, при чем здесь Рашид?

Мумед усмехнулся и не ответил. Камильбеков на цыпочках вышел из сельсовета, осторожно прикрыв за собой дверь. Вид у него был, как у нашкодившей собачонки. Когда он уже был на пороге, дверь сельсовета распахнулась, оттуда вылетел забытый им костыль, пролетел чуть не через всю китобхану, и дверь захлопнулась. Рашид кротко поднял костыль, горестно вздохнул и захромал прочь.

…Давно было пора запирать библиотеку, а я все сидела, уставясь в одну и ту же страницу с изображением римской матроны времен упадка. Слушала тишину за сельсоветской дверью.

Там не было обычных звуков — шагов, мурлыканья, или шороха бумаг, или щелканья счетов. Даже свет он не зажигал. Хотя движок сегодня все еще работал, и я знала, что Мумеду Юнусовичу нужно готовиться к выступлению на завтрашнем слете передовиков в Андижане.

Я сидела неподвижно, и в животе у меня не то что «звоночек», а целая сирена выла. Я не хотела, чтобы он уезжал! Я отлично знала, что это глупость. Он сто раз уезжал, и ничего не случалось. Папа, наверное, прав, что я уже совсем свихнулась… Носилась вчера, как бобик, под дождем из-за какой-то ревизии, которая меня, вообще-то, не касается. Или три дня назад, когда они подарки возили, — ведь я и тогда места себе не находила. А спросите, из-за чего? Съездили и вернулись. И первое место по области заняли… Хотя не знаю… Мне вот, например, совсем не нравится, как Абуталиб тычет теперь всем в нос эту Почетную грамоту, будто он и вправду собирал подарки. Или по десять раз рассказывает то Каюмову, то папе, как им там с Камильбековым в Андижане пожимал руки генерал и как их фотографировали для газеты! А Мумед Юнусович только усмехается, хотя я отлично вижу, что ему ничуть не смешно.

А сегодня? Да, что было сегодня?! Ничего не было! Просто я зашла в чайхану — папа попросил меня купить самосаду — и увидела Акбара. Ну и что? Он там всегда сидит. А что с ним рядом пили чай Абуталиб, Сайдулла и этот — самострел пахтаабадский со скрюченной рукой, так на то и чайхана. Когда я вошла, они прервали разговор и пялились на меня все время, пока чайханщик отмерял самосад. А тот, стоя к ним спиной, улыбнулся мне как-то неуверенно, точно хотел что-то сказать, а может, мне показалось… Но тут Акбар постучал ногтем по чайнику, чайханщик кивнул и убежал подавать им чай.

Может быть, мне надо рассказать Мумеду Юнусовичу про все это? Только про что? Про то, что его брат пьет чай с теми, кто его ненавидит и завидует ему? Так про это он и сам знает лучше моего в сто раз. И то, что Сайдулла — враг, он тоже знает. А с того дня, когда собирали подарки, и я это тоже знаю наверняка. Даже если те слова, которые три Месяца назад он в поле сказал Акбару, мне и вправду приснились. Хотя как мне могли присниться слова на чужом языке, если я их не слышала до этого на самом деле? Слова, которые я уже давным-давно поняла и только до сих пор не могу поверить, чтобы такое можно было сказать наяву. Даже если он тогда только хотел пошутить. Потому что если сказать их по-русски, то они значат вот что: «Хороший доктор, очень хороший, Эваабрамовна. Когда немцы возьмут Сталинград и мы начнем резать русских, я не дам ее мучить. Сам зарежу, чтобы побыстрей…»

За дверью послышался шорох.

— Ахмакляр…[14] — устало произнес Мумед.

А потом крикнул:

— Баблатэкарь! Дай что-нибудь почитать. Только не Абая. Пушкин у нас есть?

— Есть, — ответила я. — На узбекском.

Он вышел, щурясь от света, и заглянул в шкаф.

— Надо будыт на русском купить, — сказал он бодро. — Ты мне список сдэлай, может, что еще надо… Майли. Давай сычас по-узбекски.

Я дала ему «Капитанскую дочку».

— Это Пушкин? — спросил он придирчиво. — А почему ны стыхи?

— А вы почитайте, — сказала я. — Вот увидите, это хорошо переведено.

— Как ты быстро наш язык узнала, — усмехнулся Мумед. — Тыбе ны скучно здэс? — спросил он вдруг.

— Нет, — сказала я.

— Йок? — переспросил он и взял меня за плечи.

Я затрясла головой.

— А плачеш почему?

— Я не плачу, — удивилась я.

— Значит, сычас заревеш, — сказал он, выпрямляясь. — Закрывай китобхана. Нычего умного мы тут с тобой ны высыдым…

Дождь лил пока еще не сорок дней, но семь дней подряд он уже лил. Никаких «звоночков» у меня, слава богу, больше не было. Было просто скучно. Мумед Юнусович еще не вернулся с совещания. Школа и китобхана протекли и стояли запертые. Пекарня обвалилась и ничего не пекла. Чайхана, по слухам, была еще цела, но мост через арык рухнул, а по скользкой доске под дождем добираться за угольками было непросто, да и ни к чему, потому что не было ни сухой топки, ни из чего варить. В довершение бед по всему Автабачеку невозможно было сыскать сухого табака, и папе от этого было уже совсем скучно.