Читаем Синяя борода полностью

Видно, разглядывая эту иллюстрацию, они спорили: подружатся ли мальчишки или разбегутся в разные стороны. В рассказе у черных мальчиков были смешные имена Герман и Верман.

Мне часто приходилось слышать, что никто не рисовал черных лучше Дэна Грегори, хотя рисовал он их исключительно по фотографиям. Когда я появился у него, он первым делом сообщил, что у него в доме не было и не будет черных.

«Вот потрясающе», – подумалось тогда мне. Довольно долго все, что он говорил и делал, казалось мне потрясающим. Тогда я хотел стать таким же, как он, и, к сожалению, во многих отношениях стал.

Картину с мальчиками я продал миллионеру из Лаббока, штат Техас, сделавшему состояние на недвижимости; у него, если не врет, самая полная в мире коллекция работ Дэна Грегори. Насколько я знаю, это единственная коллекция, и он построил для нее большой частный музей.

Прослышав, что я был учеником Дэна Грегори, он позвонил и спросил, нет ли у меня работ моего учителя, с которыми я готов расстаться. Была только эта, она висела в ванной одной из многочисленных гостевых комнат, куда у меня не было причин заходить.

– Вы продали единственную картину, где что-то настоящее нарисовано, – сказала Эллисон Уайт. – Я все смотрела на нее и пыталась угадать, что будет дальше.

Да, и напоследок, прежде чем они с Селестой поднялись в свои комнаты с бесценным видом на океан, Эллисон Уайт сказала:

– Мы от вас уходим, и нам все равно, узнаем мы или нет, что там в картофельном амбаре.

Итак, я остался внизу совершенно один. Наверх я боялся пойти. Вообще не хотелось оставаться в доме, и я серьезно подумывал, не перебраться ли в картофельный амбар, не стать ли снова полудиким старым енотом, каким я был для покойной Эдит после смерти ее первого мужа.

Несколько часов бродил я по берегу – прошел до Сагапонака и обратно, возвращаясь памятью к бездумным спокойным дням, когда был отшельником.

На кухонном столе лежала записка от кухарки, извините, от Эллисон Уайт, что ужин в духовке. Я поел. Аппетит у меня всегда хороший. Немного выпил, послушал музыку. За восемь лет армейской службы я выучился одной очень полезной вещи: засыпать в любых условиях, что бы ни случилось.

Проснулся я часа в два ночи: кто-то теребил меня за шею, нежно так. Это была Цирцея Берман.

– Все уходят, – спросонья пробормотал я. – Кухарка уже предупредила. Через две недели они с Селестой уедут.

– Да нет же, – сказала она. – Я поговорила с ними, они останутся.

– Слава Богу! Но что вы им сказали? Ведь им все здесь так опротивело.

– Я обещала, что не уеду, и они тоже решили остаться. Вы бы шли в постель. К утру вы здесь закоченеете.

– Хорошо, – нетвердо сказал я.

– Мамочка уходила потанцевать, а теперь она снова дома. Идите баиньки, мистер Карабекян. Все в порядке.

– Я никогда больше не увижу Шлезингера, – пожаловался я.

– Ну и что с того? – сказала она. – Он никогда не любил вас, а вы – его. Неужто не знаете?

Этой ночью мы заключили нечто вроде контракта, обсудили его условия и срок: ей нужно то, мне это.

По соображениям, более понятным ей самой, вдова Берман предпочитает еще пожить, работая над книгой, здесь, а не в Балтиморе. По соображениям, более чем ясным для меня, я, увы, нуждаюсь в такой яркой личности, как она, чтобы жить дальше.

На какую главную уступку она пошла? Обещала больше не упоминать о картофельном амбаре.

Возвращаясь к прошлому:

Во время нашей первой встречи Дэн Грегори дал мне задание написать сверх реалистическое изображение его студии и после этого сказал, что я должен выучить очень важное изречение. Вот оно: «А король-то голый».

– Запомнил? А ну, повтори несколько раз.

И я повторил: А король-то голый, а король-то голый, а король-то голый.

– Прекрасное исполнение, – сказал он, – великолепно, высший класс. – Он похлопал в ладоши.

Как реагировать на это? Чувствовал я себя, как Алиса в Стране чудес.

– Хочу, чтобы ты произносил это так же громко и убедительно всякий раз, когда будут говорить что-то положительное о так называемом современном искусстве.

– Хорошо, – ответил я.

– Это не художники, а сплошь мошенники, психи и дегенераты, – сказал он. – А тот факт, что многие принимают их всерьез, доказывает, что мир свихнулся. Надеюсь, ты согласен?

– Конечно, конечно – ответил я. Мне казались убедительными его слова.

– Вот и Муссолини так думает. Я в восторге от Муссолини, а ты?

– Да, сэр.

– Знаешь, что прежде всего сделал бы Муссолини, приди он к власти в этой стране?

– Нет, сэр.

– Сжег бы Музей современного искусства и запретил слово «демократия». А потом объяснил бы нам, кто мы есть и кем всегда были, и направил бы все усилия на увеличение производительности. Или работай как следует, или пей касторку.

Примерно через год я осмелился спросить Дэна, кто же мы, американские граждане, такие, и он ответил:

– Избалованные дети, которым нужен строгий, но справедливый Дуче, чтобы растолковать, что мы должны делать.

– Рисуй все в точности, как есть, – говорил он.

– Да, сэр.

Он указал на модель клиппера, маячившего в сумерках на каминной доске.