Читаем Синеет парус полностью

Промелькнула открытая дверь кабинета, в котором вповалку спали на полу красногвардейцы и солдаты, ружья стояли в пирамиде посередине комнаты. В конце коридора несколько человек с трудом передвигали по каменному полу высокий массивный сейф, – железные ножки скрипели, срываясь на визг. Торопясь высказаться, взахлёб стучала за дверью пишущая машинка, звонили телефоны.

В огромном кабинете товарища Бездольного была та же шумная суета, что и во всём дворце: люди без доклада входили и выходили, несколько человек самого разного вида – от солдат до интеллигентов в пенсне – сидели вокруг стола. Выделялся своей огромной фигурой матрос-балтиец по кличке Бурбон, – грудь в пулемётных лентах, в ухе серьга. Имени матроса никто не знал, так и звали его – товарищ Бурбон.

Лист бумаги, вразнобой исписанный несколькими почерками, чернилами и химическим карандашом, порхал по кругу из рук в руки, торопливо ложился под быстрый карандаш и снова порхал. Говорили наперебой. Махорочный дым голубым туманом висел под высоким лепным потолком, хрустальными люстрами, золочеными карнизами.

Товарищ Бездольный удивлённо поднялся навстречу гостям. Торопливо дойдя по истоптанной до черноты зелёной ковровой дорожке до середины кабинета, обнял Максима.

– Вот так встреча! Какими судьбами?

– Командирован от Петросовета.

– Так-так-так, – Бездольный только коротко глянул в протянутый ему мандат и, взяв Максима за локоть, радостно повёл его к окну. – Рад, что придётся работать со старым товарищем. Видишь, Макс, до чего дорос наш марксистский кружок? А ведь тогда, перед войной, не принимал я его всерьёз. Так, думал – баловство. И обида была, что из-за этого баловства в ссылку попал. А оказывается, не напрасно всё. Мечта оказалась ближе, чем мы думали. А?

– Это точно. А как же поэзия, Аркадий?

Бездольный с саркастической улыбкой качнул головой:

– Какой из меня поэт, так – барышням мозги пудрить. Больше хулиганства, чем поэзии было.

Семь стеклянных квадратов высокого и некогда величественного окна заросли по углам морозными узорами, восьмой был забит листом ржавого кровельного железа, обрезанного в углу, чтобы выпустить на улицу трубу печки-буржуйки. Рядом с уютно потрескивающей печкой, на истюканном топором паркете горой лежала колотая в щепы дорогая мебель, газеты, изорванные книги на растопку: Пушкин, Достоевский, Толстой.

За окном стучал молоток, – забравшись на фронтон здания, рабочие зубилами скалывали каменные императорские вензеля. Куски камня летели мимо окна, стучали внизу по жестяной крыше какой-то пристройки.

Чувствуя себя забытой посреди огромного кабинета, Люба стояла за спинами Максима и Бездольного. Поначалу она хмурила брови, потом удивлённо вскидывала их под козырёк кожаной фуражки… Товарищ Бездольный, революционер со стажем! Авторитет для всего города! И вдруг – поэзия, хулиганство и, что самое непонятное, – «не принимал всерьёз… баловство». Это про революцию-то, за которую по тюрьмам настрадался?

Бездольный угостил Максима папиросой, присел перед буржуйкой, скрипнул чугунной дверкой.

– Такие люди, как ты, нам нужны. Луженых глоток пруд пруди, а толковых работников по пальцам одной руки считаем. – Он потыкал совком в печи, набрал углей. – Извини, отдохнуть с дороги не придётся, мы тут все по два часа в сутки спим.

Максим снял солдатскую папаху, кинул её на подоконник, присел на корточки, прикурил от углей в совке. Чужой, не похожий на себя. От его чёрных кудрей остался только короткий жёсткий ёжик, черты лица стали резче, решительнее. Редкие оспинки на щеках в сочетании с легкой небритостью придавали его лицу особую мужественность.

– Со своим братом-солдатом сладить сумеешь? – Бездольный кинул обратно в печь угли, прикрыл тяжёлую дверку. – Ты, я вижу, с Любой знаком. Люба! Ну-ка поди сюда.

Поднялся с корточек. Пуская дым и кивая подбородком в сторону девушки, рассказывал:

– В марте назначили меня комиссаром Временного правительства. Время было под стать нынешнему, – комиссариат толпами осаждали. Свободу-то народ по-разному понимает: одним – да здравствует матушка-анархия! Грабь, воруй. Другие кидаются в противоположность: просят разрешения на любую мелочь, даже на то, что и при старой-то власти было дозволено. Считают, раз новая власть, то должна любую мелочь регулировать: супружеские измены, соседские склоки.

Один раз бабы толпой меня окружили, воинственные такие, со скалками. Мужичка пьяного силком притащили и мне его – под ноги: суди, мол, на то ты и власть. Пьёт беспробудно, жену избивает, на всю округу буянит. А у меня дел невпроворот. Вижу – у бабоньки одной лицо знакомое, ну я, недолго думая, назначаю её своим уполномоченным. Мандат ей якобы выписываю: галиматью какую-то на клочке бумаги написал – на, мол, разбирайся, все права тебе, только отвяжитесь, работать дайте.