Сеялся мелкий густой дождь. Ход сообщения почти по колено залит желтовато-коричневой глинистой жижей. По ступеням из зарядных ящиков Владислав вылез из окопа. Возле разрушенной снарядами церкви теснились, сошедшись в круг мокрые солдатские спины. Из куч битого кирпича, штукатурки и чёрных головешек возвышались полуразваленные церковные стены с потемневшими от дождя фресками.

– Дорогу!

Владислав с ходу вклинился плечом в толпу.

– А ты не торопись, скоро и до тебя очередь дойдёт, – крикнули ему вдогон.

Не видя лиц, Владислав пробился в круг. Командир полка, полковник Каламаев, по колено стоял в яме, неловко орудуя лопатой. Короткие седые волосы липли к голове, фуражка и оборванные погоны, чьим-то сапогом втоптаны в грязь на краю ямы.

Раздувая ноздри, Владислав порывисто кинул руку к кобуре. Его схватили сзади за плечи, повисли на нём; сопя, заламывали руки. Напрягшись до мути в глазах и чувствуя, как голову опутывают вздувшиеся вены, Владислав вырвал из-за спины руку, рывком швырнул кого-то в грязь.

Скинул с себя ещё одного, хлёстко и звучно ударил кулаком в перекошенное злостью небритое лицо. От него отпрянули в стороны. Расстегнул дрожащей рукой кобуру и уже потянул наган, когда кто-то резко, как на рубке дров выдыхая воздух, припечатал к его затылку окованный железом приклад.

Опомнился Владислав на земле. Чья-то нога в тяжёлом, оплывающем жидкой грязью сапоге вдавливала его голову в серую жижу, мешала дышать. Когда он, едва не задохнувшись, хлебнул липкой жижи, его ухватили за ноги, между лесом грязных сапог поволокли прочь от оставшейся в грязи фуражки. На краю окопа бросили. Всё дальнейшее происходило где-то вверху, над чавкающими сапогами и измызганными полами шинелей.

Хлопнул револьверный выстрел, голос подполковника Краевского захрипел надсадным криком:

– Прекратить!

В ответ один за другим защёлкали затворы винтовок и знакомый солдатский голос непривычно властно скомандовал:

– Окружить, отобрать оружие. Офицеров теперь сами будем выбирать, а этих – в землянку и охрану выставить.

Едва Вячеслав оторвал от жижи голову, в его лицо нацелился штык, – с конца, как с аптечной пипетки, часто сбегали дождевые капли.

– Ну что, ваше благородие, опамятовал?

– Ай, какой прыткий, револьвером нас надумал настращать.

– Паскуда! Ваньке зуб выбил.

Повинуясь движению упёршегося в кадык штыка, лежащий на животе Владислав ещё выше приподнял оскаленное от боли лицо. Вокруг чавкали, сходясь в круг, солдатские сапоги. Жидкая грязь заливала глаза, смутно были видны только щепотки пальцев, суетливо расстёгивающие неподдающиеся пуговицы на ширинках.

– Будет тебе крещение, ваше благородие – настоящая иордань.

Струи мочи с разных сторон потекли Владиславу на голову, залили глаза, побежали за ворот. Острие упиралось в горло – не пошевелиться. Наконец штык отпрянул, обжигая подбородок. Владислав уронил лицо в грязь, затрясся в молчаливом бессильном плаче. Вокруг снова засуетились, зачавкали грязью.

– Ну-ка посторонись, Ваньку пропусти.

Грязный сапог просунулся Владиславу под шею, приподнял из жижи голову.

– Ну, молись, господин штабс-капитан.

– Давай, Ванька, врежь ему за зуб сломанный.

– С-сука!

Серая фигура злобно замахнулась прикладом, неся спасительную темноту, в которой нет ни боли, ни слёз, ни позора…

Глава 18

В землянке было темно, только сквозь дверные щели пробивался серый свет. Значит, не ночь. В темноте кто-то хлюпнул водой, встряхнул коробо́к спичек. Владислав застонал, ощупывая забинтованную голову.

– Кто здесь?

– Янчевский.

Чиркнула спичка, снизу – как в детских страшилках – освещая небритое лицо солдата.

– Где тут у вас плошка? – Янчевский огляделся, зажёг фитиль, подсел к Владиславу на нары. – Как голова?

Владислав не ответил. В ушах шумело, как в детстве, когда приложишь к уху морскую раковину. Непроизвольно постанывая, он сел, привычно потянулся к нагрудному карману походной гимнастёрки за портсигаром и только тогда заметил, что он в исподнем белье.

– Курите, – солдат вытащил из кармана шинели пачку немецких папирос.

Владислав горько усмехнулся.

– Братаетесь?

– Братаемся.

– Нет уж, спасибо – я свои… – Подтянул к себе брошенную на край нар грязную и мокрую гимнастёрку, мял пальцами карманы в поисках портсигара.

– Вот в ней-то и вся беда, – сказал Янчевский, поправляя висящий на плече солдатский вещмешок.

– В чём?

– В гордости. Папиросами брезгуете, а табак национальности не имеет, и папироска эта в вас не стреляла. Всё равно за вражескую её держите.

Владислав по второму кругу стал ощупывать нагрудные карманы гимнастёрки.

– Да не ищите вы, кто-то из солдат, видно, забрал. Много злости у них на вас. – Янчевский привстал, потянулся папиросой к висящей на стене лампаде, загородил своей огромной тенью почти всю землянку. – Мы с вами давно воюем и то я вас не понимаю. А этот молодняк с вами в разведку не ходил и не знает, за что вы своего солдатского «Георгия» получили. Им всё равно… А папироску берите, табак хороший.

Владислав глянул на испачканную о китель руку, вытер её о бревенчатую стену.

– Сейчас вечер или утро?

– День… Пасмурно просто.