Читаем Синдзю полностью

Глициния взяла его ладони и поднесла к своей груди. Само застонал, коснувшись ее сосков. Она прильнула к его губам. Он вздрогнул. Ему доводилось заниматься любовью со служанками соседей или с веселыми девицами из Нихонбаси. Но он впервые столкнулся с подобной практикой, занесенной в Японию иноземными варварами.

— Это не повредит вам, — промурлыкала Глициния, обдав теплым дыханием.

Скользкие влажные губы юдзё показались Сано неприятными. Однако желание вспыхнуло с новой силой, и он разжал рот, впуская настойчивый язык Глицинии. «Кто бы мог подумать, что предосудительный обмен дыханием и слюной способен так заводить?» Он подался назад, чтобы раздеться, с сожалением оторвавшись от ее губ.

Минуту спустя они рухнули на матрас, и она прижалась к нему со страстью, которая привела Сано в изумление. Он слышал немало рассказов о юдзё: их опытности, изощренных костюмированных забавах, игрушках, возбуждающих беседах, снадобьях, повышающих потенцию, притворных, но лестных для мужского самолюбия криках. Но ее вздохи и прорывы показались ему естественными. Он не почувствовал холодного автоматизма в том, как она ласкает ему грудь, и бедра, и мужскую плоть. В этом была простая и древняя потребность женщины в мужчине. Ее нельзя было сымитировать. Страсть выдавали набрякшие соски и увлажнившаяся расселинка. На мгновение он задумался, отчего Глициния не похожа на обычных юдзё. Особый талант, способность возбудиться по заказу? Попытка забыться, утопить печаль по Нориёси в случайном соитии? Какая разница, в чем причина!

Ее откровенное желание подвело Сано к самому краю. Почти теряя сознание от экстаза, он взял ее.

* * *

Сано не заметил, как уснул. Разбудили его слабые всхлипывания. Он отбросил одеяло и сел.

Перед низким столиком, одетая в белое кимоно, на коленях в профиль к Сано стояла Глициния. Голова опущена, губы беззвучно двигаются, по щекам стекают слезы. Сано подошел к ней. На столике среди фруктов, цветов и оплывших свечей лежали хлопчатобумажная головная повязка, курительная трубка и несколько игральных карт. Карты, на рубашке которых были изображены сексуальные сцены, показались Сано неуместными на буддистском алтаре. Внезапно он догадался: автор рисунков на картах Нориёси, головная повязка и трубка — тоже его. Глициния в траурной одежде молилась духу убитого художника.

Растроганный и смущенный, Сано поискал подобающие слова. Тщетно. Он не привык к столь откровенному проявлению скорби. Большинство людей держат свои чувства при себе даже на похоронах. Может, дать ей погоревать в одиночестве? Но он не мог просто уйти, не поблагодарив женщину за то, что было между ними. Сано осторожно положил руку ей на плечо.

— Ступай с миром в новый дом, Нориёси, — прошептала Глициния. — Когда-нибудь мы увидимся.

Она повернулась к Сано. Глаза походили на колодцы, полные горя, нос и губы распухли. Ее боль отозвалась у него в груди.

— Мне очень жаль, — брякнул он и попытался ее обнять.

Женщина отпрянула.

— Мой единственный настоящий друг умер! — В глазах сквозь слезы сверкнул гнев. — А как я почтила его? Переспала с ёрики! С тем, кому безразличны беды. — Рыдания оборвали речь.

Справившись с волнением, Глициния продолжила:

— Нет правосудия для простых людей, которые не в состоянии заплатить или иначе повлиять на наших правителей, чтобы добиться справедливости. Вы вернетесь в управление и состряпаете миленький отчет о том, что произошло с Нориёси. Порнография. Все ясно и просто. Никаких разбирательств. Зачем осложнять жизнь себе и начальникам, доставлять хлопоты богатой семье? Ведь та девушка была богата, да? Вы скрепите позор Нориёси своей печатью и своим молчанием. А его убийца останется на свободе!

Сано знал, что эту вспышку спровоцировали скорбь и самобичевание, однако слова Глицинии задели его за живое. Он и в самом деле намеревался сделать так, как она сказала.

— Вы ошибаетесь, — возразил он пристыженно. — Я не хочу позволить убийце Нориёси уйти от расплаты.

Он подумал о судье Огю, Кацурагаве Сюндае, отце и внутренне содрогнулся.

Глициния закрыла ладонями лицо и прошептала:

— Оставьте меня.

Сано молча оделся и вышел.

Во Дворце божественного сада не прекращалась пирушка, по-прежнему кипело веселье на Нака-но-тё. Однако главные ворота были уже закрыты. Сано, направлявшийся к общественным конюшням, где оставил лошадь, с беспокойством посмотрел на них. Он пробыл у Глицинии много дольше, чем рассчитывал, и вот застрял в Ёсиваре на всю ночь.

Он поплелся в беднейший район квартала, там располагались самые скромные трактиры, памятные со студенческих времен. За непомерную цену он сможет урвать несколько часов отдыха в ожидании рассвета и открытия ворот.

Ему дали место в комнате на девятерых. Лежа на соломенном тюфяке и слушая заливистый храп соседей, Сано испытывал странное чувство. Он считал, что это вина перед одинокой и несчастной женщиной. У него не хватило выдержки отказать ей. Он получил удовольствие, а взамен усугубил ее горе. Теперь он обязан искупить свою вину; во что бы то ни стало добиться справедливого возмездия убийце Нориёси — единственный путь.