Читаем Синдикат-2. ГПУ против Савинкова полностью

Я знаю, что Вы очень занятой человек. Но я все-таки Вас прошу уделить мне несколько минут внимания.

Когда меня арестовали, я был уверен, что могут быть только два исхода. Первый, почти несомненный, — меня поставят к стене; второй — мне поверят и, поверив, дадут работу. Третий исход, т. е. тюремное заключение, казался мне исключением: преступления, которые я совершил, не могут караться тюрьмой, «исправлять» же меня не нужно, — меня исправила жизнь. Так и был поставлен вопрос в беседах с гр. Менжинским, Артузовым и Пилляром: либо расстреливайте, либо дайте возможность работать; я был против вас, теперь я с вами; быть серединка на половинку, ни «за», ни «против», т. е. сидеть в тюрьме или сделаться обывателем, я не могу.

Мне сказали, что мне верят, что я вскоре буду помилован, что мне дадут возможность работать. Я ждал помилования в ноябре, потом в январе, потом в феврале, потом в апреле.

Итак, вопреки всем беседам и всякому вероятию третий исход оказался возможным. Я сижу и буду сидеть в тюрьме, — сидеть, когда в искренности моей вряд ли остается сомнение и когда я хочу одного: эту искренность доказать на деле. Я не знаю, какой в этом смысл. Я не знаю, кому от этого может быть польза.

Я помню наш разговор в августе месяце. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зеленых, надо еще понять и оценить красных. С тех пор прошло немало времени. Я многое передумал в тюрьме и — мне не стыдно сказать — многому научился. Я обращаюсь к Вам, гражданин Дзержинский. Если Вы верите мне, освободите меня и дайте работу, все равно какую, пусть самую подчиненную. Может быть, и я пригожусь: ведь когда-то и я был подпольщиком и боролся за революцию… Если же Вы мне не верите, то скажите мне это, прошу Вас, ясно и прямо, чтобы я в точности знал свое положение.

С искренним приветом Б. Савинков»[245].

В этот день Савинков, по словам Сперанского, производил «впечатление крайне изнервничавшегося, пессимистически настроенного человека» и не раз повторял: «Для меня лучше немедленная смерть, чем медленная в тюрьме…»[246]

Затем он попросил вывезти его в этот день за город на прогулку, так как ему страшно надоели тюремные стены.

Просьбу эту Сперанский передал Пузицкому. Теплым вечером 7 мая ровно в 20 часов Сперанский по служебной записке заместителя начальника КРО Пузицкого получил из внутренней тюрьмы Савинкова и доставил его в кабинет № 192, где уже находились Пузицкий и уполномоченный 6-го отделения КРО Сы-роежкин. В 20 часов 20 минут они выехали на машине за город в Царицыно.

Савинков сидел на заднем сиденье, по одну сторону от него находился Пузицкий, по другую — Сперанский. Борис Викторович нервничал, закуривая, тут же бросал папиросу. Пузицкий обнял его за плечи и почти ласковым голосом спросил, что он так сегодня нервничает. Савинков на это ничего не ответил, а лишь глубоко затянулся и махнул рукой.

В Царицыно они погуляли по чудесному весеннему парку. Савинков взял под руку Сперанского, и они так прогуливались. Валентина Ивановича это очень удивило, но он не стал ничего спрашивать, а объяснение нервозности нашел в тот вечер в товарищеском к Савинкову отношении. Ведь Борис Викторович не раз заявлял: «Я отношусь к Артузову с уважением; к Пузицко-му — с уважением и симпатией — а к вам, Валентин Иванович, по-товарищески…»[247]

В 22 часа 30 минут они поехали обратно в Москву. В 23 часа приехали на Лубянку в д. 2, вошли в кабинет № 192, где стали ждать прибытия конвоя из внутренней тюрьмы. У Сперанского в этот вечер сильно болела голова, и он прилег на диван. Нужно отметить, что его донимали гипертония и ряд других болезней, которые потом безвременно оборвали его жизнь. Пузицкий, взяв графин, вышел из кабинета за водой.

Сыроежкин сел в кресло, а Савинков, рассказывая им о своей первой вологодской ссылке, ходил по кабинету, неоднократно подходил к раскрытому окну и глубоко дышал воздухом. Вечер в тот день был необыкновенно теплым.

В 23 часа 20 минут Савинков прыжком вскочил на подоконник и головой вниз выбросился в открытое окно. Сыроежкин пытался его перехватить, но не успел. Появившийся в дверях Пузицкий громко крикнул: «Он выбросился из окна… Скорей, тревогу…»

Прибывший вскоре начальник санитарной части ОГПУ Кушнер М.Г, в присутствии помощника прокурора РСФСР Катаньяна констатировал, что «смерть… последовала мгновенно от тяжелой травмы головы с нарушением целости важнейших центров головного мозга, вследствие падения с 5 этажа на асфальтовую площадь»[248]

Расследованием факта самоубийства по поручению Ф.Э. Дзержинского занялся особоуполномоченный Коллегии ОГПУ В.Д. Фельдман В заключении он указал: «Савинков за последнее время тяготился своим положением человека, лишенного свободы, и неоднократно высказывал мысль: либо освобождение, либо смерть». И далее Фельдман писал, что «какой-либо халатности со стороны лиц, имеющих в данный момент обязанность его охранять, то есть Пузицкого и Сыроежкина, или признаков этой халатности не усматривается и дознание подлежит прекращению».