Читаем Силы неисчислимые полностью

Гармонист разводит мехи трехрядки, начинаются танцы. Мы с Ревой приглядываемся к окружающим. Большинство сравнительно молоды. Все в немецких кителях. Только один - маленький, щупленький - в пиджаке и рубашке с открытым воротом.

Неподалеку от меня сидит пожилой полицейский. Худое бледное лицо. Лысый череп. Тонкие бескровные губы. Бородка клинышком неопределенного цвета. Колючие жесткие глаза. Сколько ему лет? Может быть, за сорок, а может, и за шестьдесят. Из породы тех людей, чей возраст точно известен только ему самому. Он не пьян, Положив ладони на колени, равнодушно и безразлично смотрит на танцующих. Перехватив мой взгляд, умильно улыбается, а глаза по-прежнему холодные, пустые.

У стены стоит девушка - невысокая, худенькая, одетая в скромное легкое платье. Нервно комкает платок. В глазах, больших, карих, таких ясных глазах, растерянность. К ней подходит полицейский в распахнутом кителе, с потухшей папиросой во рту и пьяным голосом приглашает на танец. Девушка смущенно отказывается.

- Товарищ Галя, видать, приобщилась комсомольских таинств, - раздается елейный голос того лысого, что минуту назад сладко улыбался мне. - Ты, Федор, чужероден ей. Оставь, не береди до смерти чистую комсомольскую душу.

Девушка вздрагивает, как от хлесткого удара кнутом. Съеживается, опускает голову и покорно кладет руку на плечо полицейского. Она танцует, с трудом переставляя ноги, поминутно сбиваясь с такта.

Что привело ее в этот дом? Страх за жизнь? Неумение найти место в борьбе с врагом? Хочется взять Галю за руку и увести прочь отсюда - к Лизе Поповой, к Марии Кениной, к нашим замечательным ребятам...

Рева тяжело дышит, ерзает на стуле, перекладывает то одну, то другую ногу. Пристально, не отрываясь, смотрит он на Галю, смотрит так, что мне показалось: еще секунда - и Павел ринется с кулаками на ее партнера - полицая с папиросой в зубах.

Крепко сжимаю руку Павла и невольно оборачиваюсь, поймав на себе взгляд лысого. Он, вероятно, заметил странное выражение глаз Павла и мое движение. На лице - удивление, но оно тотчас же смывается дежурной улыбочкой. Опасный, мерзавец. Ну что ж, пойду в разведку.

- Комсомолка? - подсев к нему, киваю головой на Галю.

- Да, была. Но не опасная. Жить хочет да и больно красивая. Было немного грех комсомольский приняла. Теперь гордыню ее сокрушаем, возвращаем заблудшую овцу на стезю добродетели.

- Что это вы таким божественным языком разговариваете? - Привычка-с. Баптист я. Проповедником был. По колхозам ходил, слово божье в народ нес. Нехитрая работа.

- Нет, почему же. Я делами мирскими не брезговал, по мере скромных сил своих. Порошочек в стойла подсыпал, а колхозные коровки с божьей помощью дохли. Не сразу, не спеша, тихохонько, но все же, к удивлению и неприятности партийного начальства, переселялись они в мир иной, в райские кущи господа вседержателя. - Он смеется мелким дребезжащим смешком. - А чем вы бога славите, осмелюсь узнать? - неожиданно спрашивает лысый и смотрит на меня острым щупающим взглядом.

Я не успеваю ответить. - Смеетесь? Веселитесь? - внезапно гремит тот, кто спал у стола. Сейчас он стоит - лохматый детина с обрюзгшим лицом и красными заплывшими глазами. - Заупокойную себе играете? Играйте, пойте, пляшите, покуда топчетесь на земле. Все бросаются к нему, стараются угомонить, усадить. - Ваня, тише, не шуми. Господа приехали. Понимаешь, господа, - старается втолковать ему начальник полиции.

- Господа? Где? - Он довольно спокойно разводит руки, но от этого уговаривающие разлетаются в стороны. Замечает Реву и грузными, заплетающимися шагами подходит к нему: - Гутен морген! Русский? Значит, из Европы прибыли? Нет? Добро! А то понаехала эми-грант-щи-на, - он с трудом выговаривает это сложное для него слово, - хлеб отбивает. Наша собачья служба не ценится, а ведь ихней-то - цена ноль... Подумайте, господа начальники, ведь если я, Иван Хромченко, не могу чего сделать, что же они, приезжие-то, смогут?

- Под охраной нашей гулять,- бросает кто-то из-за моей спины.

- Верно, Петька. Они едут, едут, гуляют, ордена получают, а нас скоро партизаны всех здесь переколотят. Нет, не всех... - Он жестикулирует пальцем перед самым моим лицом. -Умненькие живут в городах, хоронятся от пули, а нас вот сюда на съедение партизанам послали.

Подходит юноша в пиджаке. Я только сейчас как следует разглядел его: мальчишка лет семнадцати, курносый, вихрастый, глаза озорные, дерзкие.

- Скажи, Алешка, еще ты что-нибудь про нас, дурачков,- верзила кладет на его плечо свою огромную ладонь.

- Чего тут говорить, вы сами про себя все знаете. А за длинный язык наш брат, сам знаешь, куда попадает.

- Опять крамольные речи заводите, - вскакивает лысый. - Пропади, сгинь, рассыпься!..

Но на него обрушивается Хромченко: