Читаем Силоам полностью

Но его вдруг озарила одна еще более дерзкая мысль. Он припомнил, что слышал об исполнителях, которые якобы так удалялись от замысла музыкальных произведений, что по гению могли сравняться с самим автором; увлеченный этой мыслью и размышляя о преображении, которому могли подвергнуться вещи в некоторых людях благодаря ими же внушаемому очарованию, он задумался, с дерзкой наивностью и детским чистосердечием, не удивится ли однажды сам Бог, увидя в некоторых из своих созданий столь же яркий образ своих творений… Бог!.. Это имя наделяло смыслом столько разрозненных аналогий. Это был центр всех переживаний, которые были испытаны в различные промежутки времени и пространства, но должны были где-то соединиться в единой плоскости. Это было имя всех восторгов, испытанных Симоном с тех пор, как он жил в горах. Это Бог возложил на мир, на самые невзрачные, самые презренные предметы покров света; и этот покров так сиял, что иногда человеческий взгляд проходил насквозь, даже не замечая его. К этому Богу Симона вдруг повлекло, вознесло внутренним, радостным и облагораживающим притяжением всего его существа: ему вдруг показалось, что он понял смысл слова «радость»… Но тут же в сознании промелькнул образ Массюба. Этот Бог, которого он только что открыл, был, значит, и тем, кто создал ужасный и мрачный мир, о котором Симону напоминал каждый раз, когда он его слышал, глухой, тягучий голос Массюба? Действительно, между этими двумя мирами была странная пропасть, непонятная, но реально существующая, раз из-за нее Ариадна, например, если смотреть из мира Массюба, была созданием совершенно отличным от того, какой она была в мире Симона. Но Симон теперь был уверен, что эта пропасть, существование которой приходилось признать, разверзлась между Ариадной и Массюбом, а не между ним и Ариадной. Иначе быть не могло. Ариадна не была виновата и не могла ею быть. К чему ее расспрашивать? За нее отвечал Сюжер. Если мир был именно этим сияющим творением, открывшимся сейчас его взгляду и в порядок которого вмешивался Бог, если мир в этот вечер не был скопищем разрозненных обломков, в котором сознание даровано людям лишь для отчаяния, если в волнении, пережитом Симоном благодаря произведению Сюжера, был смысл, если только подобное волнение могло родиться, значит, Ариадна не была виновна, значит, Ариадна по-прежнему заслуживала его поклонения… Симон понял, что больше не о чем было спрашивать. У него был ответ: Ариадна, как ноты Сюжера, была знаком, и этот знак был выше посредственности, зависти, душевной низости. Симону стало стыдно своих сомнений…

Он не заметил времени, прошедшего с тех пор, как пианист закончил играть, но увидел, что стулья выстраивают вдоль стены, малыш Кру завладел пианино, и все готовятся к танцам. Тогда на него напал некий страх при мысли, что ему теперь придется подойти к Ариадне в ее человеческом обличье… Но она уже стояла перед ним.

— Я не ожидал встретить вас здесь, — сказал он ей неловко.

— Меня пригласил Кру в прошлый раз, когда мы катались на санках…

— На санках?..

— Да, ночью… Правда, я вас с тех пор не видела… О, Симон, что за чудесная ночь!.. Воздух был ледяной, но ветра не было, и свет был такой нежный!..

Она улыбалась… Как все это было ясно, естественно!.. Симон все больше смущался от того, что позволил Массюбу ввести себя в заблуждение. Он впитывал слова Ариадны, такие простые, с радостью облегчения.

— Что вас так радует? — спросила она, заметив, что его лицо преобразилось.

— То, что вы были, — сказал он пылко. — За это я никогда не отблагодарю вас в достаточной мере…

Она улыбнулась; улыбка едва тронула ее губы, но, однако, изменила линию ее щеки, обозначив на ней небольшую, восхитительно нежную впадинку. Симон сказал себе несколькими минутами раньше: «Как простое сочетание звуков может доставить мне такое удовольствие?» Но разве удовольствие, которое могло доставить простое изменение черт лица, было менее удивительно?.. Мир заколдован, подумал он; на поверхности каждой вещи лежит поражающая нас красота.

Вокруг них появились танцующие, и он на мгновение подумал, не пригласить ли ее. Но при этой мысли он снова почувствовал необъяснимую тревогу, будто что-то отталкивало его. Он обратился к девушке с робким предложением и испытал почти облегчение, когда она ответила, что немного устала.

И потом, она не хотела оставаться с ним посреди стольких людей, стольких взглядов… А он ничего такого не чувствовал?..

— Да, я думаю, вы правы, — сказал он. — Нам неудобно встречаться здесь…

Но едва она покинула его, как он пожалел, что дал ей уйти, так как пока он смотрел на кружащиеся парочки, с ним рядом вдруг оказалась Минни.