Читаем Сияние полностью

Джек стоял рядом с лестницей, вслушиваясь в нежные слова утешения, приглушенно доносившиеся сквозь двери квартиры, и постепенно его растерянность стала уступать место озлобленности. Ничто в этом мире не менялось. По крайней мере в восприятии Уэнди. Он мог пробыть в завязке еще лет двадцать – и все равно, приходя домой по вечерам, видел бы (ощущал бы), как чуть заметно раздуваются ее ноздри, когда она пытается уловить в его дыхании неземные ароматы виски или джина. Она неизменно ожидала худшего и готова была свалить на него вину за все. Даже если бы они с Дэнни попали в аварию, столкнувшись с машиной, которой управлял вдрабадан пьяный слепой водитель, сраженный сердечным приступом, она все равно бросила бы на него, Джека, молчаливый укоризненный взгляд и отвернулась.

А какое у нее было лицо, когда она уносила Дэнни в спальню! Сейчас оно живо встало перед ним, и он ощутил жгучее желание кулаком стереть с него это выражение праведного гнева.

Будь оно все проклято! Какое право она имела так к нему относиться?

Да, быть может, имела, но в далеком прошлом, когда он действительно сильно пил и совершал ужасные поступки. Сломать руку Дэнни – что могло быть отвратительнее? Но если мужчина меняется в лучшую сторону, разве не заслуживает он, чтобы его усилия рано или поздно оценили по достоинству? И ежели он не получает должной похвалы, то, быть может, ему лучше снова удариться во все тяжкие? Например, если тупоголовый папаша постоянно обвиняет свою дочь-девственницу в том, что она спит со всеми парнями в школе, не захочется ли ей (рано или поздно) сделать свою репутацию хотя бы отчасти заслуженной? И если жена по секрету – хотя какой уж тут секрет? – продолжает считать своего трезвенника-мужа горьким пьяницей…

Он спустился на площадку второго этажа и ненадолго там задержался. Достав из заднего кармана платок, вытер им губы, обдумывая возможность пойти в квартиру и начать стучаться в дверь спальни, требуя, чтобы его впустили к собственному сыну. Какое право имела Уэнди вести себя с ним так высокомерно? Никакого, мать ее…

Впрочем, настанет момент, когда ей придется вылезти наружу, если только она не решила посадить себя с сыном на радикально суровую диету. При этой мысли кривая усмешка исказила его губы. Она придет к нему сама. Дайте только срок.

Он спустился на первый этаж, немного постоял у стойки, а потом двинулся вправо. Войдя в зал ресторана, замер в шаге от дверей. На него, отсвечивая прозрачными полиэтиленовыми чехлами, смотрели покрытые белоснежными скатертями столы. Здесь сейчас было пусто, но

(Ужин будет подан к 20.00

Снятие масок и начало танцев – в полночь)

И Джек пошел между столами, забыв на время о сидевших наверху жене и сыне, о кошмарном сне, о разбитом передатчике, о синяках. Он то и дело проводил пальцем по скользкой поверхности пластика, стараясь вообразить себе, что творилось здесь той душной августовской ночью 1945 года, когда в войне была одержана победа, а будущее лежало впереди во всем многообразии и новизне, как страна, где сбываются любые мечты. Яркие разноцветные японские фонарики украшали полукругом подъезд к террасе, и желто-золотой свет лился из всех окон, которые теперь покрывал слой снега. Джентльмены и леди в карнавальных костюмах – здесь и сиятельная принцесса, и ее кавалер в ботфортах, – блеск драгоценностей и блеск остроумия, танцы, льющееся рекой спиртное: сначала вино, потом коктейли, а затем, вероятно, убойная смесь виски с пивом. Гул разговоров делался все громче, пока от дирижерского пульта оркестра не раздался веселый возглас: «Маски прочь! Маски долой!»

(И Красная смерть властвовала…)

Он обнаружил, что стоит в дальнем конце ресторана, прямо перед дверцами «Колорадо-холла», где в ту ночь 1945 года вся выпивка была для гостей бесплатной.

(В нашем баре пей вволю, дружище. Все напитки за счет заведения.)

Раздвинув дверцы, Джек вошел в иссеченное глубокими ломаными тенями помещение бара. И произошло нечто очень странное. Он уже бывал в баре раньше, проверяя инвентарный список, оставленный Уллманом, и знал, что здесь искать нечего. Полки были совершенно пусты. Но сейчас при скудном свете, пробивавшемся из ресторана (который сам по себе не был слишком ярок из-за застившего окна снега), ему вдруг показалось, что он видит ряды бутылок, смутно поблескивавших позади стойки. Сифоны с содовой. А из трех отполированных кранов медленно капало пиво. Да, он даже как будто чувствовал пивной запах – влажное ферментированное дрожжевое амбре, так похожее на облако, окутывавшее лицо его отца, когда тот возвращался домой после работы.

С расширившимися от удивления глазами он нащупал на стене выключатель, и бар интимно подсветился кругами двадцативаттных лампочек, вставленных в старые колеса от конных повозок, которые приспособили под люстры.