Читаем Шпион смерти полностью

Она опять ушла, а на веранду вышла преклонных лет женщина в черном. Фрам поднялся при ее виде и назвал себя.

— Марта Полякофф, — назвала она себя. — Мама Марии. Вы давно знаете ее? — Женщина пытливо и внимательно заглянула ему снизу вверх в лицо.

— О нет, мы случайно познакомились в парке, ваша собачка укусила меня, и я…

— Бонни чрезвычайно умная собака. Обычно она лает на незнакомцев, а вас она признала за своего, — сказала госпожа Полякова, не обращая внимания на его объяснение. — Вы, как я вижу, иностранец?

— Да, я из… Канады.

— И давно вы здесь?

— Нет, меньше года.

— А мой покойный муж был тоже иностранцем.

— Мне Мария говорила…

— Он умер несколько лет тому назад. Врачи сказали, что он мог бы жить дольше, если бы не слабое сердце.

— Я очень сожалею…

— Он был русский военнопленный, сидел в концлагере на севере Норвегии. Они работали там в каменоломнях, их там били, унижали, расстреливали, а главное — держали впроголодь, вот он и надорвал там свое сердце.

Госпожа Полякова стояла к нему вполоборота и, казалось, разговаривала не с ним, а с кем-то другим, стоявшим у окна. Фрам тоже не садился, пока она не сказала ему об этом.

— Он бежал с несколькими товарищами из лагеря. Им удалось перейти норвежско-шведскую границу, они долго блуждали в горах, и все, кроме будущего мужа, погибли от голода, а его случайно подобрал охотник, мой папа. Мы тогда жили в Норрботтене, это уж после войны мы с мужем перебрались в Стокгольм. Я помню, как папа привез его полуживого на повозке в тот июньский вечер. — При этих словах морщинистое лицо женщины разгладилось и помолодело.

— А потом вы вышли за него замуж? — спросил Фрам.

— Да, вопреки уговорам матери и отца. Они считали, что брак с иностранцем, особенно с русским, не принесет мне счастья. Но я настояла на своем. Мы были очень счастливы.

— А он никогда не хотел вернуться домой?

— Конечно, хотел. Но когда узнал, что все его родные погибли во время войны и что Сталин мог посадить его опять в тюрьму, он прекратил все свои попытки репатриироваться на родину и умер как шведский подданный. Да. Мы были вместе с ним в советском посольстве на Виллагатан, сама мадам Коллонтай разговаривала с нами. Ее тоже уж нет в живых, мне говорили, она уехала в Советский Союз и умерла там сразу после войны.

Она замолчала. Молчал и Фрам, но сердце его так сильно гоняло кровь, что он чувствовал, как она стучит в висках. Он вспомнил, как мать рассказывала ему в детстве, что отец находился в германском плену в Норвегии.

На веранду вышла Мария с подносом в руках.

— Мама, ты опять рассказывала об этом? Тебе вредно волноваться. Она каждому, кто к нам заходит, рассказывает историю своего замужества, — извиняющимся тоном пояснила Мария Фраму.

— Я сама знаю, что мне вредно, а что — полезно. Вы садитесь пить кофе, господин Брайант, а ты, Мария, принеси-ка тот альбом с фотографиями.

— Ну мама!

— Неси, неси.

Наступили сумерки, и госпожа Полякова включила свет.

Альбом был в вишневом сафьяновом переплете — таких сейчас уже не делают, и все черно-белые фотографии в нем выцвели от времени и были слегка попорчены клеем.

— Вот мой муж, а это его товарищи по лагерю, — ткнула мать Марии в первую же попавшуюся фотографию.

Фрам нагнулся, чтобы получше рассмотреть снимок. На нем были изображены несколько человек в полосатых рваных робах. Поляков стоял в центре объектива и обнимал своих товарищей за плечи. Странно, но пленные улыбались. Слева от Полякова стоял высокий костлявый мужчина. Это… это был его отец! У Фрама замельтешило от неожиданности в глазах. Он протер их пальцем здоровой руки, но отец не исчезал со снимка, он стоял, молодой и веселый, чему-то улыбался и смотрел прямо на своего сына.

— Этот снимок сделали норвежцы. Отец нашел его при муже, когда его нашли умирающим в горах. Кроме снимка, осталась еще одежда заключенного. Хотите, я покажу?

— Ну мама, может, достаточно? Господину Брайанту совсем это неинтересно, — взмолилась дочь.

— Ну хорошо, хорошо. Потом как-нибудь. Вы ведь зайдете к нам еще, господин Брайант?

— Да, да, непременно.

— Обязательно заходите, а то моя дочь ведет довольно замкнутую для молодой девушки жизнь. Ей нужно больше общаться с молодыми мужчинами. Слишком глубоко закопалась в своей науке. Ладно, ладно, молчу, — сказала госпожа Полякова, увидев возмущенное лицо дочери.

— Спасибо за угощение. Мне пора.

Он вышел на улицу. Свежий мартовский морозец уже успел сковать ледком растаявшие днем лужицы воды, и он бодро похрустывал под ногами. Мария вышла его проводить.

— Вы найдете дорогу до автобусной остановки?

— Конечно, конечно. Какой у вас номер телефона? Я вам позвоню.

— 745-38-98. Я дома обычно после пяти.

— До свидания. Я обязательно позвоню.

Он ехал в автобусе, потом пересел на метро, и пока добрался до своей квартирки в Норрмальме, перед глазами неотступно стоял отец в полосатой и рваной робе и чему-то улыбался. Улыбка совсем была непохожа на ту измученную и усталую гримасу, которую он видел на его лице потом, в 1946 году, во дворе деревенского дома. В ней не было надежды.