Читаем Шотландия полностью

В день казни Эндрю Уилсона, контрабандиста, которому весьма сочувствовали в народе (его вина состояла в том, что он ограбил таможенника), на улице Грассмаркет в Эдинбурге расставили вооруженных стражников, опасаясь мятежа. Когда Уилсона повесили, толпа словно обезумела, и капитан Джон Портеус, начальник стражи, велел своим людям стрелять. Около тридцати человек были убиты и ранены, а Портеуса арестовали, судили и приговорили к смерти. В последний миг его помиловали, однако толпа ворвалась в тюрьму Толбут, выволокла Портеуса наружу и устроила самосуд. Александр Карлайл, позднее священник в Инвереске, был в ту пору школьником и наблюдал все случившееся воочию.

Я был свидетелем весьма неординарного события, каковое произошло в феврале или марте (так у автора. — Ред.) 1736 года, и это было бегство Робертсона, осужденного преступника, из церкви Толбут в Эдинбурге. В те дни было в обыкновении привозить преступников, приговоренных к смерти, в эту церковь на публичную службу в воскресенье, и священники в своих проповедях особо обращались к ним, что, помимо торжественности обстановки, оказывало немалое воздействие на присутствовавших. Робертсон и Уилсон были контрабандистами, их осудили за ограбление таможни, где хранилась часть их товара; подобное преступление, по мнению публики, в те дни не заслуживало столь сурового наказания. Знакомый привел меня в церковь в воскресенье накануне казни. Мы пришли пораньше, через дверь со стороны Парламентского переулка, чтобы увидеть, как привезут осужденных, и уселись на скамью прямо перед кафедрой. Вскоре после этого через дверь со стороны Толбута ввели осужденных и поставили у скамьи неподалеку. С ними были четверо солдат, Робертсон стоял у начала скамьи, а Уилсон рядом, двое солдат расположились рядом с Уилсом, а еще двое — на скамье за ним.

Зазвонили колокола, двери распахнулись, и люди начали заполнять церковь. Робертсон увидел возможность бежать, внезапно перескочил через скамью и кинулся в проход, который вел к двери в Парламентский переулок; никто не успел его перехватить, и он исчез; сделать это было тем проще, что всеобщее внимание было приковано к Уилсону, который попытался последовать примеру товарища, однако был схвачен ими, но сопротивлялся долго, так что когда двое стражников наконец побежали за Робертсоном, было уже поздно. Говорили, что Уилсон нарочно схватился со стражниками, чтобы его товарищ успел ускользнуть. Возможно, так и было, однако он явно был не прочь сбежать сам, поскольку я видел, как он поставил ногу на скамью, собираясь прыгнуть, и тут солдаты потянули его назад. Уилсона немедленно вывели из церкви, а о Робертсоне, который проскочил переулок и выбежал на Коугейт, не было с тех пор ничего слышно, покуда он не объявился в Голландии. Это событие вызвало переполох и изрядное сочувствие публики к бедняге, не сумевшему сбежать; вдобавок из них двоих он был приятнее на вид; возможно, это как-то сказалось на последующих событиях, ибо, когда Уилсона несколько недель спустя собрались казнить, пошли слухи о восстании, и городской совет распорядился выставить у места казни городскую стражу.

Был некий капитан Портеус, который за безупречную службу в армии получил пенсию, а позднее согласился за половину этой суммы возглавить городскую стражу. Этот человек, весьма сведущий и искусный во многом, особенно в гольфе и в поведении, подобающем джентльмену, был принят в общество тех, кто превосходил его знатностью, что преисполнило его высокомерием и усугубило природную раздражительность, так что в Эдинбурге его сильно боялись и ненавидели. Когда настал день казни, слухи о восстании усилились; провост и магистраты (сами по себе не слишком крепкие умом) сочли, что стоит вызвать к месту три или четыре отряда пехотного полка, каковой стоял на Кэнонгейт, и расположить их на Лоунмаркет, улице, которая вела от Толбут к Грассмаркет, дабы напугать толпу. Портеус, разъяренный, как говорили тем, что ему выказали недоверие (дескать, его стража не способна справиться сама), и подогревший свой гнев вином — как было заведено, он обедал между часом и двумя часами дня, — окончательно вышел из себя, когда мимо них с осужденным промаршировали по улице три отряда пехоты.