Она страстно хлюпнула и заволновалась, баюкая радужные круги. Тонкие перегородки и картонные двери редакции туристических программ сгорели дотла, и анфилада офисных комнатушек превратилась в длинную галерею. Пол покрывала черная грязь с редкими кочками обуглившихся предметов офисного интерьера, с потемневшего потолка там и сям свисали закопченные плафоны, похожие на чумазых висельников. Испепеленная редакция мирных туристических программ прекрасно подошла бы сейчас для съемок инфернальной передачи о безвозвратном путешествии в преисподнюю. Инспектор Виккерс взглянул в дальний конец темного тоннеля и живо представил лодочника Харона, с тихим плеском выплывающего на свет его фонарика в обход островков обугленной мебели.

— Я оставил его где-то здесь, под столом, — быстро теряя уверенность, повторил Отто, смущенный молчанием инспектора. — И, уверяю вас, он был жив!

Руди присел и внимательно посмотрел на горку пепла, очень похожего на содержимое фарфоровой урны, на которой были начертаны гордое имя и даты жизни Вальтера Браунинга Третьего.

— Был да сплыл, — пробормотал инспектор.

Бизи сердито покраснел:

— Это не я утопил труп собаки! И убил проклятого пса тоже не я!

— Для вас лучше, если это так, — заметил Руди, поднимаясь.

Эксперт установил, что такса, в которой любящая хозяйка опознала своего дорогого Вальтера Браунинга Третьего, была задушена точно так же, как русский турист Юрий Солнцев. Если бы Виккерс думал, что пса убил непутевый зять фрау Магдалены, он арестовал бы его за убийство.

Руди подошел к окну, выглянул наружу и с мимолетным сожалением посмотрел на непоправимо испорченную камеру наблюдения. Огонь, полыхавший внутри, дотянулся и до нее. Большой надежды на то, что удастся найти кого-то, кто видел вблизи здания телекомпании затейника с ракетницей, не было. Офис BDT находился в деловой части города, жилых домов здесь было мало, и добропорядочные их обитатели во втором часу ночи по улицам не шлялись. «В такое время гуляют только ненормальные», — неодобрительно подумал Руди.

Взгляд его скользнул за решетчатую ограду и сразу же наткнулся на колоритную фигуру, всем своим видом доказывающую, что ненормальные в данной местности гуляют не только ночью, но и днем.

На тротуаре перед зданием стоял некто в костюме то ли Оленя, то ли Лося — инспектор Виккерс в лесных копытных не разбирался. У Оленелося были длинные стройные ноги, одетые в шелковистое коричневое трико и обутые в сапожки на каблучках. Верхнюю часть тела двуногого парнокопытного укрывала приталенная замшевая курточка с капюшоном, плотно натянутым на голову и туго завязанным под подбородком. В круглом «окошке» виднелось лицо, так густо тонированное темной пудрой, что кожа казалась бронзовой. На ровном золотисто-коричневом фоне выделялись только кончик носа, выкрашенный черным, и солнцезащитные очки из модной коллекции. Макушку фасонистого Оленя венчали мягкие плюшевые рога. Они чутко вздрагивали, словно усики бабочки, пока Олень поворачивал голову, рассматривая здание. На черном провале окна, из которого выглядывал Виккерс, Олень задержал взор надолго. «Проклятые зеваки! — сердито подумал Руди. — И чего смотрит? Сам чучело, каких поискать, а туда же — таращится!..» Олень, похоже, разглядел недобрую гримасу инспектора и склонил голову, словно собираясь бодаться. Плюшевые рога враждебно затряслись. Затем любопытного и задиристого Оленя, очевидно, окликнули из-за угла — Виккерс услышал голос, но не разобрал слов. А Олень обернулся, гаркнул что-то в ответ, еще раз сверкнул на Руди непроглядными окулярами и неохотно ушел, звонко цокая копытами.

Инспектор проводил костюмированного чудака пасмурным взглядом и непроизвольно потер лоб. Ему показалось, что реплики, которыми обменялись Олень и призывавший его товарищ, были не на немецком.

— Понаехали! — прошептал Руди.

В последнее время его отношение к иностранцам (особенно — русскоязычным) изменилось не в лучшую сторону.

27

— И чего тебя туда понесло? — сердито тряся кокошником, отчитывала меня Ирка. — Мы на утренник опаздываем, а ты стоишь глазеешь!

Слово «утренник» она произнесла с таким выражением, словно речь шла о рождественском бале в Дворянском собрании. Предстоящее мероприятие подругу в равной мере радовало и пугало. Незатейливое шоу она воспринимала с пиитетом, достойным премьеры в Большом театре, и очень боялась провала. Я едва не охрипла, уверяя новоявленную актрису, что даже в худшем случае публика не забросает ее тухлыми яйцами и гнилыми помидорами. У немцев трепетное отношение к продуктам питания, что-нибудь несвежее тут днем с огнем не найдешь.

— Другие тоже глазеют! — отговорилась я, снимая с головы капюшон костюма.

Растопырчатые рога мешали аккуратно вписаться в проем двери микроавтобуса.

— Я не глазею, я дышу свежим воздухом! — возразил Вадик.