Читаем Шопинг с Санта Клаусом полностью

   Берлина я не знала совсем, но в прошлый наш приезд он показался мне достаточно типичным европейским городом. Беглая экскурсия, между делом организованная для нас с Вадиком Пашей Кохом, запомнилась мне главным образом большим количеством авангардных скульптур, сомнительно украшающих улицы и площади. Мне не удалось постичь сакральный смысл огромной черной дуги, похожей на часть гигантского колеса, массивных гранитных «карандашей», соединенных остриями, и бесконечной желтой спирали, неприятно напоминающей великанский пищевод, скрученный мучительным спазмом. Однако я оценила изобретательность берлинцев, которые нашли дешевый и сердитый способ обновить лицо своего города не хирургическим путем, а средствами малой пластики.

   Особенно понравились мне берлинские декоративные медведи. Ярко раскрашенные двухметровые фигуры этих животных, расставленные по городу немногим реже, чем фонарные столбы, радовали глаз и будили теплые чувства. Помнится, Паша Кох говорил, что симпатичных мишек в Берлине около полутора сотен, и я в моем нынешнем настроении охотно посмотрела бы на каждого из них: созерцание умильно улыбающихся топтыгиных могло удержать меня от падения в бездну уныния.

   «Кстати, на входе в твой отель тоже стоит скульптурный мишка, – напомнил внутренний голос. – Красненький такой, с плакатом в лапах».

   Я кивнула, потому что тоже запомнила мишку у гостиницы. В отличие от других берлинских медведей, он был раскрашен незатейливо и одновременно агрессивно: настоящий пролетарский медведь, с ног до головы в кумаче. А на плакате, который Красный Медведь держал в поднятых над головой лапах, было начертано название отеля: «Берлин». Я ощутила признательность переводчице Ксении за выбор гостиницы. Ее незабываемое название и одна-единственная машина такси могли помочь мне справиться с приступом топографического идиотизма.

   Его неизбежность я особенно остро почувствовала, когда прильнула к пестрой груди медведя-клоуна и проникновенно спросила его:

   – Мишка, мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня?

   Улыбка у данного мишки была не столько задорная, сколько кривая: краску на его скульптурной морде не мешало бы подновить. Я широко, с размахом, нарисовала топтыгину пламенные уста своей собственной губной помадой, хлопнула символического зверя по крутому плечу и сказала:

   – Самая нелепая ошибка, мишка, то, что ты уходишь от меня!

   Покидал меня в этот момент не только неблагодарный медведь – земная твердь тоже норовила уйти из-под ног. Я огляделась, и окружающая местность показалась мне не более родной и знакомой, чем глухая лесная чаща. Улица, пестрящая новогодними огнями и разноцветным неоном вывесок, в отсутствие на ней людей выглядела неуютно. Мне почудилось, что за афишной тумбой кто-то прячется. Я отклеилась от придурковато улыбающегося мишки и по возможности быстро пошла в сторону ближайшего перекрестка.

   Определенно, позади меня слышались чьи-то шаги! К сожалению, с равновесием у меня становилось все хуже, поэтому обернуться так быстро, чтобы успеть заметить прячущегося преследователя, мне никак не удавалось.

   «Пора переводить борьбу с заблуждениями из плоскости абстрактной морали в реальность мегаполиса! – заволновался мой внутренний голос. – Ты заблудилась и душой, и телом, и это уже не забавно! Зови такси!»

   Я сделала несколько неуверенных шагов к краю тротуара, оступилась, покачнулась, явственно услышала за спиной быстрые шаги, слишком резко обернулась – и разноцветная берлинская улица со всеми ее новогодними огнями, светофорами и неоновыми вывесками размазалась в пеструю ленту, плотно залепившую мне глаза.

   18

   – Ах, Аксель, как же ты жесток! – укорила фрау Кицель супруга, едва он достал из-под полы теплой куртки пластмассовый диск.

   Ярко-красный, похожий на одноразовую тарелку, этот предмет был не самым подходящим аксессуаром для солидного пожилого господина: с пластмассовой тарелкой в руках херр Кицель в своем безусловно приличном наряде цвета сухого асфальта и плюшевой кепке с опущенными ушами имел печальный вид голодающего побирушки, кротко ожидающего благотворительного супа. Это зрелище разбивало любящей фрау Марте сердце, однако в жестокости она упрекала супруга по другой причине.

   – Пожалуйста, Аксель, не надо снова мучить Би! – попросила она, с материнской нежностью посмотрев на собачку, увлеченно обнюхивающую блеклую зимнюю травку в квадратной рамке каменного бордюра.

   К этому маленькому участку плодородной берлинской почвы у Би было особое отношение. Зная об этом, фрау Китцель держала наготове полиэтиленовый кулечек и одноразовую перчатку для своевременного удаления материального выражения привязанности своего питомца к этому клочку немецкой земли.

   – Я подожду, – согласился херр Китцель, оценив увлеченность Би, но диск не спрятал. – Давай, Бисмарк, делай свои дела!