В замке и в деревне все бесконечно радовались этому выздоровлению, на которое даже перестали надеяться. Когда в воскресенье Луиза в первый раз появилась в церкви, ее окружили женщины, рассказывая ей по-бретонски, какие религиозные обеты были ими исполнены ради ее выздоровления. Луиза, немного бледная после перенесенной болезни, с отрадным чувством выслушивала эти выражения сочувствия. Ее нежная красота невольно напоминала всем те изображения Пресвятой Девы, которые часто встречаются в нишах; никогда еще не была она так лучезарна.

В это воскресенье доктор Розье был приглашен в замок к завтраку, и последний прошел очень оживленно. Все чувствовали, что опасность миновала, и, так как доктор серьезно требовал, чтобы свадьбу его пациентки отложили, настаивал на ее немедленном отъезде в Амели-лэ-Бэн, то возвращение к событиям, вызвавшим болезнь, само собой откладывалось на неопределенное время.

Одному только доктору Розье, несмотря на все усилия не нарушать общей гармонии, не удалось развеселиться. Перед отъездом он отвел мадам Бетурнэ в сторону.

– Ах, доктор, как я благодарна вам, – сказала она, пожимая ему руки. – Только Богу и вам обязана я спасением моей дорогой девочки. Я всю жизнь останусь у вас в долгу.

В эту минуту к ним подошли остальные, и доктор только слегка пожал плечами с видом человека, которому больше нечего сказать. Крепко пожав протянутые ему руки, он быстро удалился, растроганный до глубины души. Легко вскочив в кабриолет, ожидавший его у подъезда, он щелкнул бичом и поехал крупной рысью, сопровождаемый прощальными восклицаниями хозяев. В конце деревни его лошадь сама пошла шагом, так как дорога вдоль кладбища поднималась в гору. Со своего высокого сиденья доктор через стену мог видеть ряды могил с плитами из серого бретонского гранита. Его лицо стало еще грустнее, он вздохнул, и из его глаз на руку скатились две крупные слезы.

– Ах, бедные, бедные! – прошептал он.

Но затем, тряхнув головой, как будто желая отогнать печальные мысли, он дотронулся концом бича до ушей лошади, и та снова пошла крупной рысью.

Глава 14

В жизни, полной горя, бывают иногда, как на море, часы затишья, когда и буря прошла, и тело здорово, и сердце спокойно; но люди, много страдавшие, не верят в продолжительность этих счастливых периодов. Если это – люди благоразумные, они жадно наслаждаются каждой минутой такого затишья, не заглядывая в будущее. Человек не должен будить спящее горе; он должен притаиться в своем покое, чтобы горе забыло о его существовании.

Именно такой период затишья сменил в Локневинэне тревожное время болезни Луизы. Неожиданное испытание сблизило всех обитателей замка. Жан, Шоншетта и Луиза тесной группой окружали счастливую мадам Бетурнэ, как дети одной и той же семьи. Шоншетта получила разрешение провести еще несколько времени с выздоравливающей подругой. О будущем никто не заикался.

По молчаливому уговору, Шоншетта и Жан избегали оставаться наедине: оба чувствовали смутную потребность не сосредоточиваться на своей судьбе, ухаживая за Луизой.

Однако мирной жизни в замке, прогулкам в парке, послеобеденным чтениям, долгим разговорам по вечерам – всему этому скоро предстоял конец: через несколько дней Жан должен был уехать, чтобы занять новый пост в морском министерстве. Пакет с его назначением был получен за завтраком, и Луиза побледнела, увидев печать министерства. Она угадывала содержание бумаги, и ей невольно пришло в голову, что, если бы все случилось так, как предполагалось, они с Жаном получили бы этот пакет во время своего свадебного путешествия.

У всех была та же мысль.

Немного смущенный, Жан вскрыл пакет и объявил, что ему надо уезжать. Наступило тягостное молчание.

Первая заговорила мадам Бетурнэ, стараясь казаться веселой.

– Что делать, милый Жан! Вот неудобства военной службы. Военное рабство! Только не надо очень огорчаться: ты, во всяком случае, недолго пользовался бы нашим обществом. Шоншетта скоро вернется в Вернон, а через несколько недель и мы отправимся в Пиренеи.

После завтрака Шоншетта увела Жана в парк.

– Мне надо сказать вам два слова, Жан, – начала она. – После всего, что произошло между нами, мы можем говорить откровенно. Я готова сделать все, что могу, чтобы поправить зло, которое я невольно причинила Луизе. А вы?

– Как вы можете спрашивать об этом?

– Значит, вы понимаете, в чем состоит наш долг? Мы не можем убить ее. Все, что произошло между нами, будет забыто, не правда ли?

– Хорошо, – ответил Жан. – Что должен я делать?

– Так слушайте же, – тихо продолжала Шоншетта, ближе подходя к нему: – Если вы любите меня… женитесь на Луизе!

Жан не удивился наивной форме ее просьбы: «Если вы любите меня… женитесь на ней». Он только крепко пожал протянутую ему руку и воскликнул:

– Клянусь! Как только доктор позволит, она станет моей женой… Но вспоминайте иногда обо мне… потом…