Читаем Шолбан. Чулеш. полностью

Тоспан стал охотиться за нею. Толтак-бай был не глуп. Он правильно рассчитал, что его сыну выгодно жениться на Шолбан. Станет Шолбан женой бая, не будет мутить народ. Спокойная и счастливая будет жизнь семьи Толтак-бая.

Однажды утром Толтак-бай позвал меня к себе. Я, послушный, пришел к нему, готовый выполнить любой приказ его.

— Ты, — сказал он, — сходи в Акпашевский улус и узнай, когда там поедут за колбой. Зачем пришел — никому, не говори. Будут спрашивать, отвечай, что возвращаешься из сельсовета.

Он дал мне мешочек с толокном, и я отправился в путь.

Я прошел незаметно мимо Акпашевского улуса. Мой путь немного удлинился, но зато я подходил к Акпашевскому улусу со стороны сельсовета.

Было близко к закату солнца, когда я добрался до улуса. Измученный ходьбой, я присел отдохнуть на берегу речки. Вокруг стояла тишина, надо мной синело безоблачное небо. Горная речка, чуть слышно всплескивая, пробиралась между лесистыми горами.

Над юртами поднимались густые облака дыма. Я услышал шум ручной мельницы и песню девушки. Полузакрыв глаза, вслушивался я в ее слова.

«Хорошая песня! Счастливый человек поет ее!» подумал я, и меня взяла зависть.

Проклиная свою жизнь, я поднялся и пошел к улусу. Из одной юрты выбежала пестрая собачонка и кинулась с лаем ко мне. Я остановился. Из юрты послышался голос мальчика, унимавшего собачонку:

— Цыц, цыц!

Голос девочки спросил:

— Кто там, Макар? Человек?

Мальчик ответил:

— Низовской.

Я вошел в юрту.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуй, здравствуй, друг, — услышал я знакомый голос старого Самюка. Он проворно подставил мне низенькую скамейку, сам сел на такую же напротив меня, достал кисет и вынул из него трубку.

— У нанчы[5], — проговорил он, — наверно, новый табак.

Я подал ему свой кисет.

Юрта была без потолка, стены блестели от сажи. В углу висела покрытая паутиной икона, неподалеку на стене два старых шабура. Посредине юрты стоял новенький столик.

Толстые плахи, прикрепленные к стенкам, служили скамейками. За шалом[6] лежали старые кошмы, старая одежда и посуда; У самого шаала сидела женщина лет сорока. Голова ее была не причесана, лицо не умыто, но ее черные глаза были привлекательны. Видимо, это была жена Самюка. Она починяла старый шабур[7], ее пальцы проворно работали иглой.

Освещалась юрта костром. В золе пеклась картошка. Пятнадцатилетняя девушка взяла туесок и пошла за водой.

После недолгого молчания Самюк, набив трубку, спросил меня.

— Куда, нанчы, отправляется?

Я ответил, что был в сельсовете, иду домой, и добавил:

— У вас хорошие места, жить хорошо!

Глаза старика заблестели:

— На плохом месте не стали бы до старости жить, — с гордостью произнес он и тут же сник, его глаза потемнели.— Место хорошее, да сами родились мы несчастными, — добавил он.

Мне стало грустно. Мы оба стали смотреть себе в ноги.

Наконец, старик снова заговорил:

— Покормил бы, нанчы, но последнее толокно съели. Ложись, отдыхай.

Я поблагодарил его и лег на длинную некрашеную плаху около стола. Но не успел я задремать, как в юрту вошли три девушки, и я увидел Шолбан.

— Далеко, Канза? — спросила она меня.

Я сел. Появление Шолбан обрадовало меня. Я забыл про сон, про усталость. Семья Самюка насторожилась, словно ожидая услышать важную весть.

Шолбан села на скамеечку.

Я ответил Шолбан на ее вопрос:

— Был до сельсовета.

И тут же спросил:

— Когда поедете за колбой?

Шолбан на это ничего не сказала. Ее интересовало, какие новости я слышал в сельсовете. Я вспомнил недавно слышанную мною историю о разгроме коммуны бандой Гордея, о расстрелянных им колхозниках.

Шолбан сурово нахмурилась.

— Когда это было?

— Весной...

Из прекрасных глаз Шолбан упали крупные слезинки. Присутствующие притихли. Так прошло несколько минут.

— На место одного погибшего, — встанут десятки, — сказала Шолбан, поднимаясь, и, опустив голову, вышла из юрты. За ней ушли ее подруги.

Самюк покачал головой.

— Хорошая дочь у Акпаша. Молодая и такая мудрая. И сама красивая, и говорит красиво. Она была у брата на золотых приисках. Он там стал коммунистом. Шолбан там училась и стала комсомолкой. Потом в городе была. Много видела, много знает.

На другой день, проснувшись, я увидел в юрте только одного мальчика.

Я спросил его:

— Куда все ушли?

— За колбой, — ответил он.

Я прибежал к Толтак-баю задыхаясь, рассказал все, что видел и слышал. Он сразу же поднял на ноги весь улус.

Парни быстро оседлали лошадей и, во главе с Тоспаном, поскакали вверх по узкой и безлесной долине Аккол. Я последовал за ними.

Толтак-бай, растопырив ноги, кричал нам вслед:

— Не изувечьте невесту! Смотрите!

Мы догнали Шолбан и ее друзей на месте сбора колбы.