Читаем Шишкин лес полностью

— Поэт-обэриут! — восхищается Белла Львовна. — Боже мой! Хармс и Зискинд.

Это так гениально!

— Ты мне одолжишь костюм? — спрашивает Зискинд у Степы.

— Да.

Папа был ошеломлен. Он впервые наблюдал рукопожатие жертвы и палача и решил, что такое может быть только в России. Но я думаю, что тут вмешались высшие силы. Ведь Зискинд был отцом Анечки, а Нахамкин — отцом ее будущего мужа Эрика. Вполне вероятно, что для избежания мордобоя проследить за их встречей был послан с неба какой-нибудь специальный ангел. Остался ли ангел на обед с Фейхтвангером, неизвестно, но все остальные остались.

— Он уже здесь! Фейхтвангер приехал! — кричит, глядя в окно, Полонский.

У калитки Николкиных такси. Из него выходит Фейхтвангер, темно-русый пятидесятилетний мужчина в скучных очках и с крепкими большими зубами. Степа встречает его.

— Здравствуйте. Я приехал на такси, потому что убежал от своего переводчика, — говорит великий писатель.

Степа ведет его в дом.

Дым уже почти рассеялся. Знакомства и рукопожатия.

— Это моя жена Дарья, скрипач-виртуоз, — представляет Степа. — Моя теща Варвара Чернова — известный скульптор. Мой тесть Михаил Полонский — знаменитый советский художник. Они все говорят по-немецки.

— Это очень хорошо. Потому что я убежал от своего переводчика, — говорит Фейхтвангер.

— А это наши друзья Леонид Нахамкин и его жена Белла. Они не говорят по-немецки, но мы будем им переводить.

— Это очень хорошо, — говорит Фейхтвангер. — Я убежал от переводчика, потому что я предпочитаю встречаться с советскими людьми без посредников. На Западе уверены, что у вас тут все переводчики — агенты НКВД и что, кроме как с агентами, иностранец тут у вас ни с кем не может встретиться.

— Какая егунда, — удивляется Нахамкин.

— Да, я уверен, что это преувеличение, — говорит Фейхтвангер. — Никто не подсовывает мне людей, с которыми я общаюсь в Москве. Я сам их выбираю. Господина Николкина никто мне не представлял. Он сам ко мне подошел и совершенно спонтанно пригласил меня в гости.

— Захожу в буфет Союза п-п-писателей, а там живой Фейхтвангер, — поясняет Нахамкиным Степа. — Такое же раз в жизни бывает. Дай, думаю, п-п-подойду.

Полонский тихонько переводит его слова Белле Львовне, а Варя — Нахамкину.

— Я бы тоже подошла, — говорит Белла Львовна.

— Да, все мои контакты не подготовлены заранее, я за такими вещами внимательно слежу, — развивает свою мысль Фейхтвангер. — Я хочу получать информацию от неподготовленных людей, из первых рук. Поэтому я убежал от переводчика и приехал не с приставленным ко мне шофером, а на такси. Более того, я не сел в первое подъехавшее такси. Я сел только во второе. Шофер этой машины — уж точно не агент НКВД.

И показывает в окно, где ждет его такси.

— Безусловно, не агент, — подтверждает Нахамкин.

Папа слушал Фейхтвангера и тосковал. Такой наивный человек — и всемирная знаменитость.

А он, умный Степа, хоть и знаменитость, но не всемирная и всемирной не станет никогда.

— И этот таксист, первый попавшийся таксист, меня поразил, — продолжает Фейхтвангер. — Выяснилось, что он неплохо говорит по-немецки. Он читал мои романы. Нет, такого уровня образования я не встречал ни в одной европейской столице. Счастлив живущий здесь писатель. Если он привлек к себе внимание советских граждан, то он пользуется у них такой же популярностью, какой в других странах пользуются только кинозвезды или боксеры, и люди открываются ему, как верующие католики своему духовному отцу.

С Фейхтвангером было легко. Его не надо было занимать разговором. Он все время говорил сам.

— Я пойду готовить мясо, — тихо говорит Степе Нахамкин и уходит на кухню.

— Меня знают как писателя скептического, недоверчивого, и моя книга о Москве тридцать седьмого года станет полной неожиданностью, сенсацией, — без умолку говорит Фейхтвангер. — Потому что это будет книга о городе счастливых людей.

Все уже заканчивают есть щи, и Нахамкин в дверях кухни жестами показывает, что мясо с черносливом готово, а Фейхтвангер все продолжает говорить.

— Нет, я не слеп, и мне нравится в Москве не все. Но я могу сказать свое мнение вслух на любом уровне. Мне не нравится преувеличенный культ личности Сталина. И я сказал об этом вслух самому Сталину.

За столом воцаряется мертвая тишина. Нахамкин в дверях кухни замирает.