Читаем Шишкин лес полностью

Варя по бумажке скандирует, остальные наизусть. Получается очень складно и весело.

Мне кажется, что в такие моменты, малозначащие, мелкие моменты, ускользающие от внимания историков и романистов, и решается наша жизнь. Смерти, рождения, свадьбы и разводы — это уже результат, а самое существенное начинается в эти моменты, случайные.

Эти крошечные события забываются, но все равно каким-то волшебным образом продолжают жить в нас и в наших потомках вечно.

Вот еще такой момент.

На сцене Малого зала консерватории Даша играет Шостаковича. Новая непонятная музыка. Публика в недоумении, но дружно аплодирует.

У подъезда консерватории толпа друзей и почитателей музыкантов. Зискинд с букетиком ландышей и Степа ждут здесь Дашу.

— Николкин, я принял историческое решение, — говорит Зискинд. — Я бросаю курить и женюсь на Дарье. Сейчас куплю последний табак — и все. Я быстро. Подержи.

Отдает ландыши Степе и бежит по улице.

Забежав за угол, Зискинд устремляется к киоску Моссельпрома. Продавщица в киоске сидит полненькая, но очень ничего. Ветреный Зискинд приникает к окошечку, вперяет в продавщицу пронзительный взгляд донжуана — и готов стих:

— Болтун ты, Зискинд, — говорит продавщица, — и больше ты никто.

Вот так. Она его знает. Зискинд, как многие поэты, очень любил девушек. И не пропускал ни одной.

Он готов зачитать ей следующую строфу экспромта, но тут двое в штатском подходят к нему сзади и крепко берут под руки.

— Гражданин Зискинд? -Да?

— Вы арестованы.

— За что?

Они не объясняют за что, а просто ведут к поджидающей у тротуара машине.

— Ребята, это ошибка! — весело говорит им Зискинд. — Я свой. Я наш. Сейчас все выяснится. Но мне надо предупредить. Меня за углом девушка ждет. Фактически жена. Отпустите на секундочку сказать! На одну короткую секундочку!

Они не отвечают, не понимают, что Даша ждет его. Поэтому уже у машины, когда один из них отпускает руку Зискинда, чтоб открыть дверцу, Зискинд вырывается и бежит к консерватории.

— Ребята, я не убегаю! — кричит он на бегу. — Я не убегаю!

Они догоняют его на углу, сильно бьют в живот и, сразу онемевшего от боли, тащат к машине.

Толпы у консерватории уже нет. На пустом тротуаре стоят только Даша и Степа.

— Когда он так исчезает, — говорит Даша, — я каждый раз не знаю, появится он опять или нет. Он все-таки очень странный.

— Ну, п-п-пошли искать, — предлагает Степа. Поиски недолгие. Вот они уже стоят у киоска и говорят с заплаканной продавщицей.

— За что они его только? — вытирает глаза продавщица. — Он же у меня такой дурачок.

— А вы что, его знаете? — спрашивает Даша.

— Я? Зискинда? — И продавщица горько всхлипывает.

И все равно Даша пыталась Зискинда спасти. Для этого она заставила Полонского пойти к Левко и просить его о помощи.

В доме у Левко ремонт. Василий Левко, весь белый от известки, смывает длинной кистью потолок. В дверях стоят Полонский и Даша. Сзади маячит Степа.

Степа боялся Левко панически. Но тот его не узнавал. Он раньше видел Степу только голым и со спины.

— Ну, чего вы просили, я узнал, — говорит Василий Левко. — Ваш Зискинд — классовый враг. Об этом в ближайшие дни будет напечатано во всех газетах, так что тайны я не разглашаю.

— Может быть, он не враг, — осторожно говорит Полонский. — Он просто несерьезный молодой человек.

— Он обэриут, — строго напоминает Левко. — В Ленинграде раскрыта целая группа этих мерзавцев. Они открыто, с трибуны оскорбляли рабочий класс, употребляя слово «дикари».

— Но это был п-п-просто такой л-литератур-ный диспут, — говорит Степа.

— Зря ты его защищаешь, Степан.

— Он мой д-д-д-друг.

— Плохо ты, Степа, выбираешь друзей, — говорит Левко.

Ненавидеть Степу наш; сосед Василий Левко начал позже, а тогда, в двадцать девятом году, он держал Степу за своего. Потому что в анкетах папа указывал свое пролетарское происхождение.

— Вот он-то тебя не пожалел, — говорит Левко Степе. — Он назвал тебя своим соучастником.

— Меня?.. — сразу теряется Степа.

— Тебя, тебя. У тебя есть такие стихи «Тетя Поля»?

— Рукопись... Детская... — бормочет Степа.

— А вот твой так называемый друг, — говорит Левко, — дал показания, что вещь эта не совсем детская.

— Но она п-п-правда детская, — лепечет Степа.