Читаем Шишкин лес полностью

— Маша, — говорит Степа, — кто бы это ни оказался, какая бы ни была неожиданность — ты молчи. Г-г-говорить буду я.

В приближающейся машине на полную громкость включена музыка. Над полем разносится ритмический грохот и вой тяжелого рока.

Ярко-зеленый фантом машины в приборе ночного видения проносится по тускло-зеленой дороге и исчезает.

— Это не они, — говорит в микрофон пилот.

— Что там, на Кропоткинской? — спрашивает Петров у техника.

— Константин Николкин приехал. Ему сказали, что ребенок пропал. У Константина сердечный приступ. Вызвали «скорую», — докладывает техник. — Следователь тоже туда приехал.

— Панюшкин? — хмурится Петров. — Его только там не хватало.

— Он хочет с вами поговорить.

— Пусть с ним ребята поговорят. Я его не перевариваю, — говорит Петров.

Во дворе галереи на Кропоткинской стоит машина «скорой помощи». Два санитара вытаскивают из нее носилки.

Котя, с посиневшим лицом, мокрый от пота, лежит на упакованном в поролон диване из Шишкина Леса. Макс, Антон, Айдогды и Ксения с испугом смотрят на него. Нина гладит Котю по лбу. Журналистка тоже вернулась в галерею, держит Котю за руку.

— Я виноват, — еле слышно говорит Котя. — Я виноват, что он у них.

— Ты ни в чем не виноват, — говорит журналистка. — Татьяна же сказала, что его возьмет.

Котя забирает у нее свою руку. Ему совсем плохо. Над ним склоняется врач «скорой».

В галерее, в кабинете Маши, за ее столом сидит один из непроницаемых ассистентов Петрова.

Из уха его, как всегда, тянется провод. Перед ним Панюшкин.

— Я хотел говорить с вашим боссом. Или шефом. Я не очень представляю себе, с кем имею честь?

Амбал показывает удостоверение.

— Даже так? С чего это, господи боже ты мой? Я уверяю вас, безопасность матушки-России тут совершенно ни при чем. Тут случай не государственный, а мелкий, человеческий. Вашей организации тут делать нечего.

— Короче.

— Короче, я от этого дела отстранен и занимаюсь им не как работник прокуратуры, а как частное лицо. Ибо тут может быть замешан кто-то из близких, и Степан Сергеевич не хочет сор из избы выносить. Когда потребуют деньги, он обещал мне сообщить.

— Он уже повез им деньги, — прерывает его ассистент Петрова. — Его правнук, Петя Николкин, опять у них.

Панюшкин переваривает неприятное известие.

— Так что не тяните, — просит офицер в штатском. — Кто эти мужчина и женщина, убитые в аэроклубе? Вы это уже узнали?

— Бомжи. Муж и жена. Они уже давно околачиваются вокруг аэроклуба. Ночуют там в старом сарае, иногда помогают убирать территорию. Он — спившийся бухгалтер. Она — бывший инженер с оборонного завода. На них обнаружены следы взрывчатки. Кто-то их нанял, чтобы провести эту операцию, сообщил время, когда Николкин будет в аэроклубе, а когда они свое дело сделали, убрал.

— Вы знаете, кто их нанимал?

— Нет, но, хоть и приватно расследую, к утру, с Божьей помощью, уже буду знать. От бандита, который взорвался под машиной, остался паспорт с камчатской пропиской. Я связался со знакомым в тамошней прокуратуре. Позавчера вышли на жену бандита. Она сказала, что его вызывали в Москву и обещали за работу тысячу долларов. Кто его в Москву вызывал, она пока не сказала. Боится мужа. Не верит, что он мертв.

— Ей надо фотографии трупа показать.

— Так следствие же закрыто. Я фотографии и копию паспорта только вчера отправил факсом. За свой счет. Теперь она все это уже, наверное, видела. Через час можно им позвонить.

— Почему через час?

— Потому что разница во времени. У них на Камчатке через час начнется рабочий день.

Сигнал мобильника.

Офицер, прижав наушник к уху, выслушивает сообщение, а потом говорит Панюшкину:

— Все. Можно уже им не звонить. Мы знаем, кто это сделал. Фургон нашли.

— Где? — спрашивает Панюшкин.

— В Шишкином Лесу. У Левко.

Угнанный фургон стоит за домом в саду Левко. Сотрудники Петрова вынимают из отрытой двери кузова сонного Петьку.

Здесь же второй его ассистент, из тех, кто сидел с ним на аукционе. Докладывает в мобильник:

— Он в фургоне в ящике спал.

— Я хочу пили, — говорит Петька.

— Тебя в ящик кто посадил?

— Кто-кто. Мой друг, в натуре, — говорит Петька. — Мы играли.

Все смотрят, как он писает.

— То, что ребенок у Левко, ничего не значит, — улыбается Панюшкин офицеру в штатском. — И грузовик ничего не значит. Я ведь Степану Сергеевичу толковал. Тут воля Божья, что Левко связан, но это не он.

Но офицер Панюшкина уже не слушает — он слушает, что говорят ему по телефону.

— Я же ему, Степану Сергеевичу, толковал, — продолжает Панюшкин, — что в нас наши отцы и деды продолжаются. И Господь не дает нам никогда об этом забывать. Вот каждый из нас, каждый по-своему, не забывать и старается. Вот страсти-то и бушуют. Это я к тому, что Павел Левко убийства режиссера Николкина не заказывал. Не Левко это сделал, не он.

Но амбала словоизвержение Панюшкина уже не интересует. Он уже про бородатого следователя забыл. Но Панюшкин не обижается. Он уже понял, что ему не поверят, и выходит во двор.