Во время доклада Антон написал записку с просьбой предоставить ему слово. Отослав ее в президиум, он лишился покоя: любая поза, которую он принимал, казалась ему неудобной. Он вынимал из кармана листки и в десятый раз перечитывал свою речь, укладывая в памяти слова и фразы. Вспомнил о Тане. Она ждет его, думает о нем: сидит, наверное, с ногами на диване и слушает трансляцию по радио.

В перерыв Антону вручили телеграмму от Сарафанова. Он прочитал ее и радостно улыбнулся.

Начались выступления делегатов. Только что кончил говорить академик, заключительные слова его потонули в шуме аплодисментов, и вслед за тем Антон услышал:

— Слово предоставляется кузнецу московского завода товарищу Карнилину!

Антон не заметил, как очутился в проходе, разделявшем зал пополам, и, бледный, сосредоточенный, сдержанными шагами приблизился к эстраде, взбежал на трибуну. Окинув взглядом залитый сиянием зал, плотные ряды людей с добрыми и внимательными глазами, почувствовал, что душевное волнение вытеснилось уверенностью и смелостью.

— Коллектив нашего завода, — начал он наизусть заученную речь, — прислал меня сюда, на эту конференцию, чтобы во весь голос заявить: все наши помыслы, все чаяния, все действия устремлены к одному — сделать наше государство еще более могущественным, непобедимым. Народы мира знают: будет могучим Советский Союз — мир на земле обеспечен. Все находящиеся в этом зале люди видели великолепные, прочные и мощные автомобили. Они сделаны на нашем заводе. И мы гордимся, что эти машины помогают людям строить и жить. Промышленность без металла мертва, в звонкой стали заключена частица нашего счастья и благополучия. И комсомольцы и молодежь нашего завода начали патриотическое движение за экономию этого драгоценного металла. Только один наш завод даст более двадцати тысяч тонн лучших сортов стали и других металлов — получай, Родина, наши сбережения! Сейчас, находясь здесь, я получил телеграмму от своего помощника, комсомольца Ильи Сарафанова, который на эти дни заменил меня у молота. Встав на вахту в честь происходящей конференции сторонников мира, он выполнил норму на двести пять процентов!

Аплодисменты прервали речь Антона.

— В битве за мир молот наш бьет сильно, надежно и безостановочно! Но если нас вынудят поджигатели войны, мы встанем у пушек, и великий строитель и защитник мира — родная Коммунистическая партия покажет нам цель, куда бить! Мы отстоим мир… честное слово!

Сопровождаемый аплодисментами, Антон сошел с кафедры, стараясь усмирить в себе возбуждение, но щеки долго еще не могли остыть.

После закрытия заседания Антон быстро оделся и вышел на улицу. Ветер не переставал, сквер перед Большим театром обновленно белел, плотно покрытый снегом.

Таня встретила Антона ласково, с затаенной радостью, которая светилась у нее сквозь пушистые ресницы. Была она по-домашнему тихая и, казалось, смущенная чем-то, крепко кутала плечи и грудь в шерстяной платок, движения были мягкие и осторожные.

— Озяб, наверно? — спросила она негромко. — Садись, чаю налью. Я слушала по радио, как ты говорил… Хорошо, — похвалила она. — Видно, выучил наизусть… Мне почему-то бывает совестно, когда люди читают речи по бумажке и запинаются. А ты говорил хорошо, прямо оратор… — и улыбнулась, не поднимая глаз.

…Они сидели на диване рядышком, редко и неохотно прерывали молчание, заполненное светлыми и волнующими думами. Настольная лампа под синеватым абажуром освещала комнату лунным полумраком. Сидеть было тепло и уютно. Наконец Антон пошевелился, промолвил:

— Надо успеть на метро…

Таня встала, подойдя к окну и отогнув занавеску, взглянула: на улице в отсветах фонаря наискось чертили воздух падающие снежинки.

— Ветер, снег… Куда ты опять в холод пойдешь… — Она произнесла это тихо, как бы проверяя свои мысли. — Оставайся здесь… — И, повернувшись, взглянула на него тревожно, строго и гордо. Он приблизился к ней, полный неизъяснимого и великого чувства. Обнявшись, они стояли посреди комнаты долго, безмолвно, не дыша.

Вместо эпилога

И снова весна…

Антона разбудили телефонные звонки, — он спал после вечерней смены. Соседка, должно быть, ушла в магазин, к телефону никто не подходил, а вставать не хотелось.

«Вот прицепился кто-то! — с недовольством думал Антон сквозь сладкую дремоту. — Пусть его; позвонит-позвонит, да и отступится — догадается, что никого нет дома».

Но звонки не прекращались, настойчивые, пронзительные и какие-то захлебывающиеся. Делать нечего — пришлось подыматься. Сняв трубку, Антон услышал торопливый и возбужденный голос Тани: она просила его немедленно приехать в кузницу.

— Что-нибудь случилось?

— Да, случилось, — ответила Таня. — Ты очень нужен. Приезжай скорее.

Антон с недоумением постоял возле телефона: что бы могло произойти?