У Пита не нашлось на это ответа. Картер всегда отказывался обсуждать свои мотивы. И хотя во всех убийствах никогда не было очевидной сексуальной составляющей, Аманда была права: он жестоко мучил тех детей и явно был садистом. А что касается того, зачем он прикрывал лица своих жертв, тому могло быть бессчетное множество возможных объяснений. Если спросить пятерых разных профайлеров[12] – а они в свое время это сделали, – то получишь пять разных ответов. Наверное, так было проще физически контролировать поведение жертв. Или чтобы приглушить их крики. Или дезориентировать их. Напугать. Помешать им видеть его. Помешать ему видеть их. Одна из причин, по которой профайлинг – это на самом деле чушь собачья, заключается в том, что у разных преступников почти всегда совершенно разные причины для абсолютно одного и того же поведения, и…

Пит замер.

– Все эти паршивцы такие одинаковые, – тихо проговорил он.

– Что?

– Это то, что мне сказал Картер. – Он нахмурился. – Что-то в этом роде, во всяком случае. Когда он говорил насчет того, кого из детей видел в этом сне. «Все эти маленькие паршивцы такие одинаковые. Любой из них подойдет».

– Так-так, продолжай!

Но Пит опять погрузился в молчание, пытаясь обдумать выводы и чувствуя, что некое понимание вдруг оказалось в пределах досягаемости. Картеру было неважно, кого мучить. Больше того, он вообще не хотел видеть лица своих жертв.

Но почему?

Чтобы помешать себе видеть их.

Было ли это потому, что ему хотелось представлять на их месте кого-то другого? Пит опять надолго опустил взгляд на фотографию – на человека, который мог оказаться кем угодно – и припомнил странное выражение на лице у Картера. Совершенно невольно человек на фото вызвал у него любопытство. И опять-таки это было так, словно Картер смотрел на того, кто очень давно его интересовал, но кого только сейчас наконец увидел. Это заставило Пита подумать о кое-чем еще. Как он сам старательно пытался не думать про Тома все эти годы и все же поймал себя на том, что просто не мог не оценить его, когда они в конце концов встретились. И хотя что-то мимолетно знакомое осталось, насколько все же этот мужчина отличался от маленького мальчишки, которого он помнил.

Поскольку дети так быстро меняются…

«Я рассказал тебе все, что знал».

И вот теперь Пит припомнил другого ребенка. Еще одного малолетнего мальчика – маленького, испуганного и изможденного, – прячущегося за ногой своей матери, когда Пит отпирал дверь пристройки Фрэнка Картера.

Маленького мальчика, которому сейчас уже должно быть где-то под тридцать.

«Приведи сюда моих, – припомнил Пит. – Эту суку и этого мелкого выблядка».

Он поднял взгляд на Аманду, наконец охваченный пониманием.

– Так вот чего я не слушал!

43

Прямо перед обедом послышался стук в дверь.

Я поднял взгляд от лэптопа. Самое первое, что я сделал после того, как забросил Джейка в школу, это «погуглил» Карен. Ее оказалось очень просто найти: подпись Карен Шау стояла под сотнями интернет-версий статей местной газеты, включая и те, в которой шла речь про похищение и убийство Нила Спенсера. Я прочитал все до единой с усиливающимся тошнотворным чувством в желудке, вызванным не только страхом за то, что она может написать дальше – все эти сугубо личные подробности, которые я выложил ей вчера в кафе, – но также и довольно четким ощущением, что меня попросту предали. Я позволил себе вообразить, будто совершенно искренне ее интересую, и теперь чувствовал себя полнейшим дураком, словно стал жертвой банального мошенничества.

Стук послышался опять – тихий, осторожный звук, словно стоящий за дверью так до конца и не решил, хочет ли он, чтобы я его услышал. И, по-моему, я знал, кого там увижу. Отложив лэптоп в сторону, я отправился к двери.

Ну конечно же Карен, стоит у меня на крыльце.

Я прислонился к стене, сложив руки на груди.

– У вас там микрофон?

Я кивнул на ее тяжелое пальто. Она поморщилась.

– Можно зайти на минутку?

– С какой целью?

– Я просто… хочу все объяснить. Это ненадолго.

– В этом нет нужды.

– А по-моему, есть.

Вид у нее был сокрушенный – даже пристыженный, – но я вспомнил слова своей матери, что объяснения и извинения почти всегда нужнее тем, кто их приносит, и почувствовал сильное стремление сказать Карен, что если ей хочется облегчить душу, то мое присутствие при этом не требуется. Однако ее очевидная ранимость в данный момент оказалась столь разительным контрастом к ее манере вести себя во время наших предыдущих встреч, что я просто не смог. Похоже, она делала это, поскольку это действительно имело для нее значение.

Я отлепился от стены.

– Ну хорошо.

Мы прошли в переднюю комнату. Какая-то часть меня была слегка смущена состоянием этого места: рядом с лэптопом на диване – пустая тарелка, оставшаяся после завтрака, фломастеры и рисунки Джейка по-прежнему раскиданы по полу. Но я не собирался извиняться перед Карен за беспорядок. Да плевать, что она там может подумать! Вот до нынешнего утра я бы извинился – не было смысла сейчас это отрицать. Глупо, но это так.