Читаем Шепот во мраке полностью

Большая часть сведений о Генри Уэнтворте Эйкли, которыми я располагаю сегодня, была получена мною путем переписки с его соседями и единственным сыном, проживающим ныне в Калифорнии, – но все это было уже после того, как я побывал в его уединенной усадьбе. Генри Эйкли был последним вермонтским представителем старинного, знаменитого в своей округе семейства юристов, администраторов и агрономов. Впрочем, Генри Эйкли отнюдь не был его типичным представителем, поскольку, в отличие от предков, практическим занятиям предпочел чистую науку – в университете штата Вермонт он выделялся обширными познаниями в математике, астрономии, биологии, антропологии и фольклористике. Прежде я о нем никогда не слыхал, а в письмах он о себе почти ничего не рассказывал, однако я с первых же строк распознал в нем образованного, умного и смелого человека, пусть и отличающегося склонностью к затворничеству и непрактичностью в деловых вопросах.

Эйкли сообщал мне о совершенно неправдоподобных вещах, но тем не менее я с самого начала воспринял его гораздо серьезнее, чем остальных своих оппонентов. Во-первых, он действительно находился в непосредственном контакте с некими видимыми и осязаемыми феноменами, о которых столь причудливо рассуждал; во-вторых, все свои выводы он упорно подавал всего лишь как предположения – а так поступает только истинный ученый, – и, наконец, в своих рассуждениях он всегда опирался на достоверные, по его мнению, факты. Конечно же, поначалу я решил, что он заблуждается, однако позднее посчитал, что заблуждается он не как невежда или глупец. В конце концов я склонился к тому, чтобы разделить точку зрения его друзей, которые объясняли как его идеи, так и страх перед заповедными зелеными горами легким помешательством. Я понимал, что Эйкли – человек достойный и что причиной его писем наверняка стали какие-то странные обстоятельства, заслуживающие внимания, даже если они не имели ничего общего с теми фантастическими выводами, которые делал мой корреспондент. Позднее я получил от него отдельные вещественные доказательства, и вся эта история приняла иной, невероятный и отчасти даже дикий оборот.

Пожалуй, лучше всего будет привести, насколько это возможно полностью, первое и самое длинное письмо Эйкли, в котором он рассказал о себе и которое оказалось важной вехой в становлении моего сегодняшнего мировоззрения. Письмо это у меня не сохранилось, однако я почти слово в слово помню его текст и опять-таки уверен, что написал его вполне здравомыслящий человек. Вот это письмо, написанное неразборчивым старомодным почерком, обладатель коего, будучи ученым затворником, по-видимому, мало соприкасался с окружающей действительностью.