Читаем Шепот ужаса полностью

Поздно вечером, уже в доме тетки, Сопханна разбудила меня и сказала, чтобы я послушала, о чем говорят на первом этаже тетка и наша мама. Речь шла о том, как повезло маме с мужем, хорошим человеком. Оказывается, в юности мачеха отвезла маму в другой город, где без ведома отца продала в публичный дом. Маме многое пришлось перенести. Наш отец был бедным юношей, но он полюбил маму и, когда выучился на учителя, разыскал ее в борделе и выкупил.

Случилось это задолго до «красных кхмеров», в те далекие времена, когда отец и мать были совсем юными. Думаю, где-то в 1950-х. Эти откровения просто ошеломили нас с Сопханной, мы даже плакали. Мама никогда не рассказывала о своем прошлом. Она не могла, да и сейчас не может вспоминать об этом. Мы так до сих пор и не говорили с ней о том, как она жила в то время.

Видимо, в Камбодже всегда существовала такая практика — продавать женщин в публичные дома. Допустим, влезал человек в долги — а случалось такое запросто, ведь ссужали деньги под десять, а то и больше процентов в месяц. Дочь становилась своего рода предметом залога. Работая в публичном доме, с которым у заимодавца был договор, она тем самым выплачивала долг. Конечно же. из заработанного вычитались расходы на еду, одежду, лекарства и косметику, а родители тем временем могли задолжать еще больше.

Случалось и так, что родители сами, без посредников продавали дочерей в публичные дома. Вроде как передавали права на свою собственность. За двенадцатилетнюю девочку семье могли дать от пятидесяти до ста долларов, а то и больше, если родители отличались практичностью, а у их девочки была особенно светлая кожа. Публичный дом в свою очередь имел право продать ее. Семья велела дочери делать то, что ей скажут, и дочь повиновалась. А потом кто-нибудь из семьи раз в месяц являлся в бордель за деньгами. Считается, что дочери в долгу перед родителями и обязаны их содержать.

Знаю, такое с трудом укладывается в голове. Но после стольких лет могу сказать с уверенностью: для многих родителей подобное обращение с детьми никак не связано с родительскими чувствами. Дети для них все равно что ходячие деньги, товар, домашняя скотина.

* * *

С тех пор как мы вернулись из поездки в Кампонг- тям, прошел месяц. Как-то утром, когда я отдавала дедушке заработанное, он схватил меня за руку и сказал: «Собери-ка свои вещи и чтобы вечером была дома». Я так и сделала — мне даже не пришло в голову ослушаться его. Когда вечером я вошла в дом, там был незнакомый мужчина. Дедушка сказал мне: «Это твой муж».

Я ни о чем не думала. Я давно уже ничего не чувствовала и никак не откликалась на то, что происходило со мной. Девочки уважают старших, и я должна была повиноваться. Замужество стало лишь очередным событием в моей жизни, одним из многих. Я даже испытала некоторое облегчение — вдруг муж заберет меня из дома дедушки? Но уходить именно с этим мужчиной мне не хотелось. Я понимала: вместо одного хозяина появился другой, только и всего.

Мы пошли в храм — бревенчатую хижину, сооруженную жителями деревни на месте буддийского храма, разрушенного «красными кхмерами». В храме нас встретил священник, но никакой торжественной церемонии не было. Обычно в честь свадьбы устраивается настоящий праздник, но дедушка, видимо, не желал раскошелиться. На мне была школьная юбка. В храме мы совершили подношения духам: в Камбодже необходимо постоянно поминать духов умерших, иначе те придут в дом и причинят вред. Священник произнес: «Вы муж и жена». На этом все и кончилось.

Муж был старше меня. Мне было около четырнадцати, ему — лет двадцать пять. Он служил в армии. Был высоким, темнокожим, с волнистыми волосами и белыми зубами. С виду вполне симпатичный, но нрава бешеного. Ненавижу его. Уже потом он признался, что дедушка ему задолжал. Звали мужа Тхан, но я всегда обращалась к нему пу[5] — в знак уважения и послушания.

Первую брачную ночь я провела в доме дедушки; муж ночевал где-то еще. На следующий день мы с дедушкой отправились в lion — там были расквартированы части, в которых служил муж. Мы проделали путь в сто двадцать километров, добирались с рассвета до заката, сначала по воде до Кампонгтяма, затем по суше на грузовике.

Перед уходом я зашла к Мам Кхону. Маме я рассказала, что дедушка выдал меня замуж. Она сказала: «Может, оно и к лучшему. Живи с ним, вдруг ты будешь счастливее, чем с дедушкой». Видно, они с отцом догадывались, как часто меня били, хотя я никогда им не рассказывала.

* * *

Дом мужа оказался простой хибарой — одной из многих, выстроенных для военного отряда посреди плантации каучуковых деревьев. В хибаре этой была только одна комната, заляпанная красноземом. В ней не было ничего, за исключением очага и подстилки из бамбука, на которой спали.