После ванны я оделся во всё чистое (Дженни добавляла в стиральную машину средство, от которого одежда становилась мягкая и как бы пушистая) и пошёл в сарай. Он был забит всяким барахлом: коробками с нашими детскими игрушками, пачками старых журналов и мотками проводов, которые вряд ли вообще когда-нибудь что-нибудь к чему-то присоединяли.

Матрас хранился на полке в глубине сарая. Маленькими мы с Кенни часто надували его в саду и прыгали на нём, как на батуте. Кенни так и называл его: наш батут.

Последний раз мы доставали эту штуку тыщу лет назад.

На полке было полно пылищи, в ней валялись высохшие мушиные и осиные трупики и несколько предметов, которых мне не хотелось видеть: фотографии, ключи от другого дома и письма.

Вообще, думать о неприятных вещах иногда бывает полезно. Подумаешь о них и этим даже что-то вроде исправишь. Но есть вещи, думать о которых совсем нельзя.

Короче, я стащил с полки надувной матрас, чуть не задохнувшись от пыли, паутины и оживлённых фотоснимками воспоминаний.

Матрас был с одной стороны синий, а с другой — красный. Трубка, через которую его надо надувать, заросла грязью. Я протёр её пальцами, но в результате только их перепачкал. Тогда я поплевал на трубочку и вытер её о джинсы. Потом я принялся в неё дуть и дул, кажется, целую вечность, пока кусок сине-красного пластика не начал наконец набухать.

Но тут у меня за спиной раздался радостный возглас:

— Ты надуваешь батут?

Это был Кенни.

Стоило, конечно, запереть дурацкую дверь сарая.

— Нет, Кенни, — ответил я. — Просто решил… ну это…

А потом, сам не знаю почему, всё ему рассказал.

Может, так на меня подействовали печальные старые предметы, которые попались мне на глаза, и печальные старые мысли, которые пришли мне в голову. После них разумнее было бы взять старый отцовский молоток и треснуть им себе по голове. Но я живой человек и поэтому из всех возможных вариантов вечно выбираю самый кретинский.

— Понимаешь, Кенни, когда я плавал за Тиной, я кое-что заметил там в пруду…

— Щуку? — перебил меня Кенни. — Утку? Или…

Дай ему волю, он так целых полчаса выкрикивал бы первые приходящие в голову слова, но я его сразу остановил:

— Нет, Кенни. Я увидел в воде мёртвого человека.

— Мёртвого человека… — повторил за мной Кенни. Его лицо казалось жёлтым в свете свисавшей с потолка голой лампочки.

А в следующий миг его прорвало — один за другим с невероятной скоростью посыпались вопросы: «Откуда ты узнал, что он мёртвый?», «От чего он умер?», «Он утонул?», «Его закусали щуки?», «Как его зовут?»

— Не знаю, — сказал я, разом ответив на все его вопросы. А потом, как дурак (почему, собственно, как?), взял да и всё выложил: — Ну, то есть я, может, и знаю, кто это. Потому что я видел его часы. Золотой «Ролекс». Они стоят дороже, чем наш дом. И я подумал, что можно забрать часы, продать, а деньги отдать отцу. И мы больше не будем бедными, отец сможет купить всякие нужные вещи, и мы все вместе сможем поехать отдыхать.

В глубине души я видел в этой затее ещё один плюс, но запретил себе о нём думать. Он заключался в том, что, если отец разбогатеет, к нам может вернуться мама. А запретил я себе об этом думать, потому что боялся предать Дженни, которая была к нам очень добра.

Кенни внимательно меня выслушал и спросил:

— Мертвец в пруду — это Мик Боуэн? Отец Джезбо? Значит, он умер? А это точно он?

Я кивнул:

— Да, он исчез, а больше ни у кого в округе таких часов не было.

— Его убили плохие люди? — спросил Кенни.

— Он сам был плохим.

— Ну я про таких, совсем-совсем плохих.

— Да, может, они его и убили, — сказал я. — А может, он сам в пруд упал.

Но было понятно, что никуда он сам не падал.

— У него нельзя ничего забирать, — сказал Кенни, подумав. — Это воровство.

— Нет, Кенни, не воровство, — возразил я. — Он мёртв. И он нам должен.

— Почему?

— Потому что из-за него у отца были неприятности.

Кенни моя затея явно не нравилась. Он понимал, что брать чужое нехорошо, но при этом доверял мне и считал, что если я что-то говорю, то так оно и есть.

— Нам всего-то нужно снять с Мика Боуэна часы, — сказал я. — Потом мы сообщим про него в полицию. Позвоним, изменив голос, чтобы нас не вычислили. Полиция найдёт его и вытащит из пруда. Мы окажемся вроде как настоящими героями, но только об этом никому нельзя будет рассказывать.

Я знал, что заставить Кенни держать язык за зубами будет труднее всего.

— Настоящие герои, — повторил за мной Кенни. — Тогда ладно. А теперь пойдём прыгать на батуте?

Я взглянул на полунадутый матрас.

— Нет. Мы используем его вместо лодки, чтобы сплавать за часами.

— Как пираты, просиял Кенни. — Прямо как настоящие пираты!

<p>10</p><p><image l:href="#i_015.jpg"/></p>

Кенни посмотрел на матрас и спросил:

— Он же не до конца надут, да?

Это была чистая правда. Поэтому я понадувал его ещё. Потом меня сменил Кенни. А потом я его. Но каждый раз, когда казалось, что осталось совсем чуть-чуть, матрас начинал сдуваться.

— Я думаю, что он дырявый, — сказал Кенни.

— Да что ты говоришь, Шерлок, — воскликнул я и этим очень его рассмешил.