Читаем Щебечущая машина полностью

То, на что мы «подсаживаемся», в итоге нас и убивает. Увеличивается «экранное время» – растет число самоубийств и депрессий, особенно среди женщин. Расцветают социальные платформы и смартфоны – учащаются случаи самовредительства: на одну пятую в США и две третьих в Англии увеличилось число обращений в больницы с соответствующими травмами. Эффект усиливается, когда «экранное время» тратится на сравнивание себя с остальными – эта сторона соцсетей затягивает больше всего. В каждой игре, которая предлагает социальное сравнение, самое большое внимание мы уделяем тем, кто выше нас. И каждый раз проигрываем, каждый раз не дотягиваем. Как говорит Ален Эренберг, «человек в состоянии депрессии не способен соответствовать, он устал от необходимости становиться самим собой».

Корреляция, как говорится, не тождественна причинности. И в самом деле, системы, в которых мы живем, постоянно усложняются, поэтому определить прямые причинно-следственные связи становится тяжело. Нелегко, например, доказать, что именно реклама в общественном транспорте заставила вас купить новую пару обуви. Можно лишь предположить, что именно реклама обусловила ваш выбор. Навряд ли платформы социальной индустрии за те десять лет, которые они находятся на передовой, привели к появлению всех социальных невзгод, нестабильности и жизненных конфликтов. На самом деле они вполне могут выступать в качестве решения каких-то из этих проблем. Примечательно, например, что социальные сети повсеместно распространились сразу же после мирового финансового кризиса, ставшего настоящей катастрофой для миллиардов людей. Когда возможностей стало меньше, когда перестала повышаться заработная плата, смартфон, открывающий перед своими хозяевами целые онлайн-миры, смог в какой-то степени компенсировать происходящее. Доходность социальной индустрии начала расти в период 2010–2011 годов, когда была подорвана легитимность политических институтов и массмедиа: революция в Египте, беспорядки в Англии, «Возмущенные» в Европе и протесты «Оккупай» в других точках мира. Facebook, Twitter и YouTube – все выиграли от этих событий: обычные люди почти бесплатно могли делиться последними новостями и общаться между собой. Делая из социальной индустрии козла отпущения, мы упускаем из виду главный вопрос: почему миллиарды людей так тянет в сеть? Какие проблемы она, как им кажется, может решить?

И все же факт, непоколебимый и тревожный, остается фактом: чем больше люди контактируют с социальными платформами, тем больше в мире страданий, самовредительства и суицидов. Отсюда вопрос, требующий неотложного решения: как этим платформам удается нас обрабатывать?

К чему нас точно приучают, так это к повсеместной публичности как таковой. Комик Стюарт Ли сравнивает Twitter с «государственной службой слежения, во главе которой стоят наивные добровольцы. Штази для поколения Angry Birds». Как это ни странно, но этот госаппарат тотальной слежки вместе с социальной индустрией, приковавшей к себе больше трех миллиардов пар глаз, получил распространение как раз во время кризиса традиционных средств массовой информации в связи с их посягательствами на неприкосновенность личной жизни.

В Великобритании медиакомпания Руперта Мёрдока оказалась в центре громкого скандала после того, как журналисты газеты News of the World попались на прослушке голосовой почты пропавшей школьницы Милли Доулер. В ходе расследования вскрылась целая система слежения, в которой частные детективы незаконно получали информацию о звездах и политиках. В самый разгар скандала ветеран газеты News of the World Пол Макмаллен оправдал свои методы ошеломляющим заявлением: «личная жизнь может быть только у педофилов». За годы «вторжения в личную жизнь людей», сказал он, «я не встретил ни одного, кто бы занимался благими делами».