Читаем Шассе-Круазе полностью

Двойная жизнь как минимум в два раза интереснее, насыщенней и мощнее, а значит, и длится в два раза дольше. Главное, научиться отделять себя-этого от себя-того. Живешь за двоих, а содержать достаточно одного – очень выгодно. А то ведь единица населения вместо того, чтобы совершенствовать себя, довольствуется тем, что, подобно животному, плодит себе подобных. У животного, по крайней мере, это инстинкт, у человека же это – полное отсутствие инстинкта, иначе он не развел бы такое количество посредственностей на этом крошечном шарике, не способном вынести и трети того, что уже развелось. Из них полноценных людей, то есть полезных особей, способствующих развитию и прогрессу, не наберется и десятой части. Остальные – биомеханизмы с элементами разума, паразиты, которых эта десятая часть содержит – во всех смыслах. Людишки. Материал. Глина. Даже без цемента. Нуждающаяся в Питере, как овцы нуждаются в пастухе.

Под аккомпанемент этих, ставших уже привычными, мыслей Питер шагал на встречу со своими единомышленниками. Вот он, человек полноценный, правильных мозгов и идей, аристократический радикал, как он вслед за своим любимым героем определял себя, должен хотя бы сделать попытку спасти это глупое стадо людское. И никакая ирония тут неуместна. Мир находится у черты, самой последней черты. Вот эти нищие, попадающиеся ему на пути, кому они нужны? Почему он должен их кормить? Какой смысл в их жизнях, если они сами уже практически перешли эту грань между человеком и животным. Ведь как только соберется достаточно мелочи в его грязной шапчонке, он доползет до первой же лавки, чтобы купить себе там самого дешевого пойла, вылакает его и уткнется опухшей рожей в омерзительную тряпку, служащую постелью, до следующего бессмысленного пробуждения только затем, чтобы начать ровно то же самое. Почему их не свезут всех в отстойники и не дадут там спокойно загнуться, чтобы они не разводили грязь на улицах городов и не смущали «полезных» людей. Даже их собаки, которых эти недочеловеки держат при себе с единственной целью разжалобить прохожего, обладают большим достоинством, чем их хозяева.

Мир – это жизнь, которая не тождественна органическим процессам: ее признак – становление. И Питер полностью согласен в этом со своим кумиром Ницше и пытается приложить этот закон к своей собственной жизни. У мира есть и другой признак жизнеспособности – воля к власти. Так что и это его стремление вполне органично вписывается в концепцию «сверхчеловека». Человек обычный не может осуществить своего предназначения, так как исходит из ложных посылов. Его должен кто-то направлять, объяснить, как совмещать титанизм и свободную игру жизненных сил с поиском истины и действием во благо. И он, Питер, готов взять на себя эту высокую миссию наставника.

Иногда, правда, Питер смутно догадывался, что в голове его существует некая каша из высоких идей, героических порывов и того самого вульгарного желания обратить на себя внимание, быть центром бытия, воздействовать на умы людей, пусть хотя бы и жалкой кучки единомышленников. То есть соседство высокого романтизма с пошлейшей попыткой самоутвердиться в этом мире, выбиться из стада. Он догадывался даже, откуда ноги растут у этой его одержимости – аналитический ум «не пропьешь». Отсюда и осознанная двойственность. Точнее, тройственность – был еще один ОН, никак не связанный с нацепленными масками.

В детстве Питер был настоящим сопливым недомерком, пугающимся собственной тени. А в восемь лет, когда отец ушел от них, начал опять писаться в постель. В десять, случайно подслушав разговор мамаши с подругой, он узнал, что отец покинул их не ради другой женщины, а ради мужчины.

– Ты понимаешь, мои качества здесь ни при чем. Даже если бы я была ангелом, это не спасло бы семью, – сказала его мать подруге. – А на своего сопляка ему и вовсе было наплевать, по-моему, он его даже стыдился – сын не вписывался в эстетические категории изысканно-рафинированного отца. По крайней мере, у него хватает совести хорошо нас содержать.