Читаем Шарлотта Корде полностью

Выборы в Законодательное собрание не успокоили, а только разожгли страсти. Депутатом от департамента Кальвадос избрали епископа Фоше. Отовсюду раздавались голоса, требовавшие отречения монарха и установления Республики. Из разных мест поступали известия об очередных бесчинствах вооруженных групп людей. Во время бандитского нападения на аббатство Троарн, где после закрытия монастыря располагалась больница, пострадали многие монахини. Подруга Шарлотты, канонисса Александрии де Форбен, написала, что боится оставаться в Троарне и уезжает в Швейцарию. Храмы больше не спасали прихожан. Религиозный раскол принимал политическую окраску. Прямо перед окнами дома мадам де Бретвиль, выходившими на церковь Сен-Жан, разыгралась ужасная сцена: члены Общества друзей конституции, проведав о том, что неприсягнувший кюре церкви Сен-Жан хочет втайне отслужить мессу, ворвались в церковь и принялись избивать прихожан и громить утварь. Завязалась драка, в ход пошли штыки и огнестрельное оружие, несколько человек были убиты; беспорядки выплеснулись на улицу, кое-кто бросился громить жилища аристократов. Охваченная революционным неврозом толпа не разбирала, где аристократы, а где случайные прохожие. В результате восемьдесят четыре человека были арестованы и препровождены в тюрьму. К счастью, то ли нашлись разумные головы, сумевшие остановить толпу, то ли холодные ветры остудили пыл рьяных патриотов, но тюрьму штурмовать не стали и разошлись по домам. Во время стычки пострадал де Мениваль, дядя Шарлотты с материнской стороны; напуганный, он в скором времени эмигрировал, сведя шансы отца Шарлотты получить причитавшееся ему приданое покойной жены практически к нулю. Надрывные, призывающие к кровопролитию пророчества Марата разносились по всей Франции. Голос почитаемого Шарлоттой аббата Рейналя, предупреждавшего, что «тирания народа» куда более опасна, чем тирания короля, звучал не в пример тише. «Когда невозможно жить в настоящем, когда нет будущего, надо уходить в прошлое и искать в нем тот идеал, который отсутствует в жизни», — размышляла Шарлотта. А когда кто-то из ее знакомых усомнился в величии античных Греции и Рима, она ответила: «Вы можете говорить все, что угодно, но только в Спарте и Афинах мы видим мужественных женщин!»

В отсутствие подруг Шарлотта рисовала, играла на клавесине и что-то писала, немедленно уничтожая написанное. Студент Фредерик Волтье, живший в то время напротив дома мадам де Бретвиль, вспоминал: «Я сотни раз видел ее в окне, встречал возле дома, но мне так и не представился случай побеседовать с ней. Мадемуазель де Корде была, несомненно, красива, но не так красива, как об этом говорили, и менее красива, чем ее изображают на портретах. Черты ее лица были, пожалуй, излишне резкими. Но что особенно поразило меня в ней, так это выражение спокойствия на ее лице, благопристойности и спокойствия». Однако спокойствие это явно внешнее, во многом объяснявшееся склонностью к раздумьям и сосредоточенному чтению. Возможно, Волтье был тем самым молодым человеком, который, по словам Ламартина, садясь за клавикорды, смотрел в окно, ожидая, когда раскроется окно дома напротив и в нем покажется мечтательное личико очаровательной девушки.

В марте 1792 года Шарлотта писала Арманде Луайе: