Читаем Шалопаи полностью

Оська, вспомнив, что Светка на сегодня взяла отгул, заторопился домой. Зато Алька был востребован. Его наперегонки приглашали две девушки. Он не отказывал ни одной, пустив дело на самотёк. И поначалу даже назревала женская ссора. Но потом как-то само собой рассосалось: исчезли все трое.

Меншутин и Клыш переместились за соседний, подставленный столик. Меншутин вяло поколупал куцую, заветревшуюся закуску, ловко ухватил за хлястик пробегавшего мимо набриолиненного официанта.

Тот дёрнулся, резко извернулся. Увидел перед собой начальника уголовного розыска.

– Борис Ермолаич! – озлобленное личико его ужалось в сладостный кукиш.

– Ты чем угро кормишь, поросёнок? Жрать невозможно, – рыкнул Меншутин. – Найди что-нибудь поприличней. Рыбки какой. Или по шницелю. Живо, Тимоша!

– Да откуда ж, Борис Ермолаич? – Тимоша проникновенно приложил руки к груди. – Конец вечера. Кухня вот-вот закроется. Разве что огурчиков с помидорчиками нарубить.

– И водки добавь! – согласился Меншутин.

Недобро посмотрел вслед.

– Видал? Для начальника угро у него пожрать нет.

– Но в самом деле – вечер на излёте, – урезонил его Клыш.

– На излёте! Только прежде – разбился бы в пыль, а достал. Я его от тюрьмы отмазал. А ныне ишь ты, года не прошло – на излёте!

Меншутин ухватил Клыша за лацкан. Придвинулся вплотную.

– Вся страна на излёте. Эх, Данька! Пока ты воевал, у нас здесь всё маткой наружу вывернулось. Хрен знает, куда катимся. Сам-то куда думаешь податься?.. В милицию не хочешь? Нам следаки позарез нужны.

Вот уж о чем Клыш вовсе не думал.

– У меня ещё два года учёбы, – ушёл он от ответа. – Да и не по мне это – за ворьём гоняться.

Меншутин обиделся.

– Не того пошиба, стал быть! Так и воры нынешние другого пошиба стали. Прежнее ворьё на задний двор задвинуто. Предприниматели какие-то мутные грибами из-под земли попёрли. Говорят – новая экономика. Может, и так. Только пены вокруг полно. Поди разберись, кто нужен, а кого к ногтю бы, как вшу… Да вот, главный грибник! – он посмурнел.

В ресторан вошел Саша Лапин. Рослый, крупный, в «ловкой» тройке. С золотыми часами на цепочке. В руке – вишнёвая трость с янтарной львиной мордой.

За плечом его вырисовывался официант Тимоша. Данька подметил, что спесивый Пуринашвили, разглядев вошедшего, принялся глубоко кивать, ловя ответный взгляд.

Лапин неспешно огляделся. Тимоша подступил, припал к уху, кивая на «ментовский» столик. Лапа поколебался. Помахивая тростью, подошёл к столику Меншутина. Окатив ароматом добротного мужского одеколона «Кремль». Безразлично мазнул взглядом по его соседу. То ли не узнал, то ли не счёл нужным признать.

– Здорово, мент. Слышал, искал.

– Здорово, Лапа.

– Могу присесть?

– И присесть, и сесть. В зависимости от результатов.

Лапа достал крупный носовой платок, протёр сиденье.

– Никак пугать надумал?

– Чего мне тебя пугать? Посажу, так разом.

– Ой ли? Новой крови на мне нет. Во всяком случае, считанной.

Лапа приподнял графинчик, взболтнул:

– «Палёнка». Да и закусон, будто в прежние времена в сарае под «гнилуху» за девяносто две копейки, – он брезгливо поддел на вилку заветрившуюся докторскую колбасу.

Обидчивый Меншутин заиграл желваками.

Чокнулись. Выпили.

– Работать, наконец, устроился? – буркнул Меншутин.

– Да я и не переставал. Как и раньше, в ночную. Зарплата сдельная, – с нескрываемой издёвкой ответил Лапа.

– Меня Лапой кличут, – пояснил он – для Клыша. – Есть мало́й брат. Задорный пацан. Вот у него кличка – Лом. Мозгов не хватает, так норовит на силу взять.

Перевёл потяжелевший взгляд на Кибальчиша. – Но лом, если по делу, – ты, Боб. Прёшь танком. Ни вправо, ни влево! А жизнь меняется. Новых подходов требует. Я так, наоборот, нынче старорусским искусством проникся. Картины, иконы. Особый дух старины. Припадаю и – такая благостность делается.

– То-то по области церковные кражи пошли! – Меншутин ухмыльнулся.

– Странный у нас базар, – разочарованно протянул Лапа. – Бакланишь по городу невесть что. Или забыл, кому обязан? Если б я тот гоп-стоп на себя не взял, ныне не кумом бы восседал, а на зоне чалился.

– Ты меня на слабо́ не бери! – узкие губы Меншутина сошлись в скобку. – Гоп-стоп ты на себя взял, потому что по групповухе срок потянул бы вдвое! Да и вообще: с той поры рельсы наши далёко разошлись. Не до кумовства! И говорю напрямки: подловлю – сядешь!

– Не опасаешься мне такое? – полные, красиво очерченные губы Лапы побелели. – Я ведь памятливый.

– Чего мне тебя опасаться? – Меншутин пренебрежительно сцыкнул. – Под тобой кодла, а за мной – фронт! – он повел плечами. – И шпану вокруг тебя вскоре пересажаем. Того же твоего Ломика. Вырастил бандита подстать себе. В городе один хозяин должен быть!

– Ты?

– Не ты же.

Они сцепились взглядами.

Первым отвёл глаза Лапа. С той же блуждающей ухмылкой подлил себе водочки, пригубил.