Читаем Шальные деньги полностью

Хорхе же знай помалкивает в тряпочку. Одно дело — бегать от легавых за наркоту. Совсем иное — когда тебе светит срок за двойную мокруху.

Одна надежда — нет ни одной ниточки, ведущей к нему.

По-любому Хорхе так и подмывало передать привет дяде Радовану. Просто чтоб до него дошло, кто ему дорогу перешел и за какие такие грехи. Объявить: это только цветочки, отольются тебе еще слезы — мои и Надины.

Что хорошо: когда Хорхе отключил найденный комп от сети, тот не сдох. Перешел на автономку. Что плохо: теперь надо как-то залоги питься, чтоб вывести паршивца из беспробудно-спящего режима, нажать control-alt-delete, потом набрать имя юзера и пароль. Хорхе не сумел. Нужно искать умельца.

Сука!

Может, к хакеру какому сунуться, чтоб взломал самый разыскиваемый стокгольмский ноутбук.

Но не сегодня. Сегодня Хорхе встречается с Паолой.

Увидит ее впервые после побега. Никогда еще не разлучались так надолго. Сестричка навещала его в Эстерокере за несколько месяцев до того, как он нарисовал ноги. Огорчалась, говорила, каким он стал букой. Ну так он же не на курорте загорал, непонятно, что ли?

Тачки больше не угонял. Он и прежде-то стремался ДПС, а теперь — пуще огня. Повязали бы до того, как вальнул мамку с пимпом, полетел бы на родной Эстерокер дочаливать срок. За побег бы не добавили — некуда. При наихудшем раскладе отсидел бы до звонка, без УДО. Теперь же, после замеса на Халлонберген, примут так примут. Пожизненное светит. Ну или двенадцать лет на крайняк. Так что все его прежние загоны — детский сад, штаны на лямках. Теперь вот встрял по-взрослому.

И все равно, лишь увидел эсэмэску от Паолы, не усидел дома — подорвался. За утешением. За человечьим общением со своей второй половинкой.

Откуда у Паолы его номер? Кто мог ей сказать? Походу, Серхио. Если так, можно сгореть. Не надо было сестричке давать номер, ради ее же спокойствия. Придется сменить симку.

Поехал городским транспортом. Даже билет купил. Будет уже зайцем кататься.

Вышел на Лильехольмен.

Бетонная станция, только-только после ремонта. По мнению Хорхелито: лучше не стало. Поезд, которым сюда добрался, — до Норсборга, а Хорхе — до Фруэнгена. Должен подойти через пять минут.

Хорхе встал с одного конца платформы. Заценил вид. Несколько метров, куда частенько недотягивала голова состава. Пустынный закуток, слепая кишка, безлюдная, заброшенная часть метроджунглей. Раздолье. Алкашам — чтобы отлить на рельсы, топоте — чтобы отжимать у маменькиных сынков мобильники, парочкам — чтобы сосаться, крысам и голубям — чтобы гадить. А главное — граффитчикам, щедро расцвечивавшим унылый бетон наскальными художествами. Станционные охранники сюда не заглядывали, семьи с детьми толпились в центре, чтоб не носиться сломя голову, если вдруг подадут короткий состав.

Подошел поезд до Фруэнгена. Хорхе сел.

Машинист сообщил: «Поезд следует до станции Фруэнген». Знакомый африканский акцент, Хорхе узнал голос, уже ездил с этим машинистом. Громко засмеялся. Представив, как за машинным пультом стоит чернокожий рэпер.

Подъезжали к Хегерстену, а если быть точнее — к Вестерторпу. Рядом с одноименным бассейном виднелось Стертлопское шоссе. Скоро увидит Паолу.

Рабочий район. Просто идиллия по сравнению с соллентунским зверинцем Хорхе. Посреди района желтое кирпичное здание бассейна. Перед ним мраморные скульптуры. Удобное место для встреч.

Подошел к подъезду Паолы.

Набрал код, который она сообщила эсэмэской.

Лифт не работал. Пока поднимался по лестнице, вспомнил про ЮВе. Нормальный пацан. Дружбан. Хорхе чувствовал, как они сблизились. На днях искренне признался, что по гроб жизни обязан ЮВе. Сказал барчуку:

— Меня еще никто не спасал. Я бы там околел. — И, увидев, что ЮВе внимательно слушает, добавил: — Если бы не ты.

Постоял на верхнем этаже.

Отдышался.

Позвонил в дверь.

И вот она явилась перед ним. Больше года не виделись. Прослезилась. Он и забыл, какая она красивая. Сильная.

Кинулись/обнялись/разрыдались.

Ароматная.

Сели на кухне, на стульях с решетчатыми спинками. На стене два постера: Че Гевара и абстракция от Сервано Кабреры Морено.

Паола поставила чайник.

Хорхе казалось, что ее волосы блестят. Вороные, чернее его, а ведь он свои красит. Заново открыл для себя ее лицо. Есть что-то от бати. Но что это? Вроде и слезы высохли, откуда такая грусть?

Заговорили на родном наречии, сильнее обыкновенного, по-чилийски, смягчая испанские слова и проглатывая «с».

— Как мама?

— Как всегда. Плечи болят. Все спрашивает, как ты и зачем так поступил.

Налила воду в две чашки. В одну положила чайный пакетик.

— Передай ей, у меня все отлично, а поступаю так, как должен.

— В смысле, должен? Ты же умница: мог бы уж дотерпеть, потом пошел бы учиться.

Достала пакетик. Переложила в другую чашку. Воду закрасит, и то ладно.

Хорхе казалось, что сестра все делает будто во сне.

— Не начинай, а? Давай еще поссоримся. Я иду своим путем. Не всем же быть такими, как ты. А вас я люблю, ты и так знаешь. Так и передай маме.