Следующие несколько лет все так и повторялось. Какое-то время мы жили нормально, мама вела себя, как обычная мать, ходила на работу на полдня — убирала или помогала в местном кафе, — чтобы совмещать ее с моим расписанием. Потом знакомилась с каким-нибудь мужчиной — некоторые были лучше, некоторые хуже, — и переставала интересоваться мной. Спустя пару недель или месяцев мужчина ее бросал, у мамы случался нервный срыв, и меня забирали обратно к Ронде, пока мама не поправится достаточно, чтобы дальше заботиться обо мне.

Иногда между началом срыва и моментом, когда я (или Анна) решала, что мне пора уезжать, проходило несколько недель, и в эти недели я постепенно начала узнавать кое-какие подробности о моем отце и о том, что случилось до моего рождения.

Я всегда спрашивала про папу. Когда я была маленькая, мама говорила, что он живет в горах, далеко-далеко. Я представляла себе каменную хижину, а в ней папу — молодого и красивого, наверное, с бородой, который пасет овец, и ему помогает овчарка, его лучший друг; или водит трактор по полям и моется в ручье, а не в ванной или в душе. Когда я спросила, почему он нас не навещает и не живет с нами, мама просто сказала, что он очень далеко. Иногда она ставила мне «их» песню: у нее была красивая мелодия, но очень грустные слова — мужчина пел про то, что все в мире страдают. Я не понимала, почему они не выбрали песню повеселее — я бы выбрала, — но не говорила этого маме, чтобы она не плакала.

Годам к восьми я начала думать, что мама просто не знает, кто мой отец, как у некоторых моих подружек в школе, а может, они с ним разошлись, когда я была маленькой, и она не хочет мне говорить. Я думала, она просто сочинила историю про мужчину, который живет в горах, и про песню, которую они слушали вместе, чтобы я считала, что у меня есть хороший папа, который хотел бы со мной познакомиться и который обязательно со мной общался бы, если б жил не так далеко.

Мне никогда не приходило в голову, что он умер, до ее последнего срыва.

* * *

К тому времени мне исполнилось пятнадцать лет, но наша жизнь осталась прежней. Всю неделю, приходя домой из школы, я заставала маму в кровати — плачущей или спящей. Видно было, что в какой-то момент она вставала поесть, потому что на кухне царил кавардак, и каждый вечер я убирала за ней, когда возвращалась домой, чтобы там не так ужасно пахло и у мамы не было лишних поводов расстраиваться. Но это, конечно, не помогало — она все равно постоянно плакала.