Игнациус рыгнул и вытянул ящик стола, где, как он полагал, у него осталась еще какая-то бумага для писем. Нашелся только шарик на резинке, купленный им у филиппинца по соседству несколько месяцев назад. На одном боку филиппинец по просьбе Игнациуса вырезал пальму. Игнациус отпустил шарик к полу, но резинка лопнула, и он с грохотом закатился под кровать, затормозив нпа кипе журналов и блокнотов «Великий Вождь». Отцепив от пальца резинку, Игнациус снова зарылся в ящик и извлек чистый бланк «Штанов Леви».

Возлюбленная Мирна!

Я получил Ваше оскорбительное сообщение. Неужели Вы всерьез полагаете, что меня могут заинтересовать Ваши вызывающие рандеву с такими недочеловеками, как фолксингеры? В каждой Вашей букве, как мне представляется, я обнаруживаю отсылки к ничтожеству Вашей личной жизни. Прошу вас впредь ограничиваться обсуждением насущных тем и тому подобного; таким образом. Вам, по крайней мере, удастся избежать непристойности и оскорблений. Тем не менее, мне видится, что символ крысы и белки, или крысобелки, или белкокрысы — многозначителен и довольно превосходен.

В темную ночь этой сомнительной лекции единственным Вашим слушателем, должно быть, окажется какой-нибудь безнадежно одинокий библиотекарь, заметивший свет в окнах аудитории и пришедший в надежде скрыться там от хлада и ужасов своей личной преисподней. И в этом зале: его сутулая фигура в одиночестве перед кафедрой, пустые сиденья эхом возвращают Ваш гнусавый голос, вколачивающий скуку, смятение и сексуальные намеки все глубже и глубже в лысый череп бедолаги, и без того сбитого с толку до грани истерики, — в этом зале он, вне всякого сомнения, выставит себя напоказ, размахивая своим исцарапанным органом, как дубинкой, уже отчаявшись заткнуть тот мрачный голос, что монотонно не смолкает у него в голове. На Вашем месте я бы немедленно отменил лекцию. Я убежден, что руководство ИА будет только радо принять Вашу отставку, в особенности если им посчастливится созерцать ту безвкусную афишу, которая сейчас, вне всякого сомнения, расклеена по всем телеграфным столбам Бронкса.

Ваши комментарии, касающиеся моей личной жизни, были непрошенными и явили собой потрясающую нехватку вкуса и благопристойности.

В действительности же, моя частная жизнь претерпела метаморфозу: я в данное время наинасущнейшим образом связан с пищевой промышленностью и, следоватиельно, довольно-таки всерьез сомневаюсь, окажется ли у меня в дальнейшем какое-либо время на переписку с Вами.

По— деловому,

Игнациус

ВОСЕМЬ

— Оставь ее в покое, — сказал мистер Леви. — Посмотри, она пытается уснуть.

— Оставить ее в покое? — Миссис Леви подперла мисс Трикси на желтой нейлоновой кушетке. — Да понимаешь ли ты, Гас, что именно в этом — трагедия всей жизни этой несчастной женщины? Она всегда была одна. Ей нужен кто-то. Ей нужна любовь.

— Фу.