Так прошло несколько лет. Пазникова не однажды сватали в бригадиры, но он шутливо отговаривался:

— Куда мне без Ушакова... Душа у меня такая... Не могу...

Но два года тому назад неожиданно признался:

— Хочу на комбайнера выучиться. Захватило меня. Не возражаешь? — и уехал на курсы в Свердловск. Вернулся вовремя: Леонтию Ушакову предложили освоить на своем участке комбайн «Донбасс».

И если успех пришел к бригаде так быстро, то, наверно, благодаря Федору Пазникову, его умению управлять комбайном. На шахте он стал одним из знаменитых машинистов комбайна, его портрет висел на доске Почета, о нем написал размашистый очерк корреспондент городской газеты.

И вдруг — буквально за несколько недель — случилось невероятное. Пазников, который на курсах попутно получил удостоверение взрывника, написал заявление, в котором просил перевести его на участок ГПР — горно-проходческих работ — взрывником. Никакие уговоры не помогли. Ушакова он грубо обрезал:

— Хватит, не вечно в долгу мне быть. Сам жить хочу!

Это было столь неожиданно, сколь и непонятно. Какая причина? Шли упорные слухи, что все это затеял Федор только потому, что влюбился в газомерщицу Лиду Адамову и хотел быть рядом с ней постоянно, каждый день. Леонтий тоже готов был поверить, но Федор женился на девушке из города. Вскоре после свадьбы Ушаков откровенно спросил его:

— Почему ты все-таки ушел из машинистов?

— Ты уж лучше спроси, почему я на Лидке не женился, — и усмехнулся. — Жить хочу самостоятельно.

— Разве ты жил не самостоятельно?

— Значит, нет.

— Может, вернешься? А то нехорошо получается.

— Вот-вот, нехорошо, — неожиданно вскипел Пазников. — Пока делал так, как тебе нравилось, был хорош...

— Что-то не пойму я тебя, Федор... Не ссорились, жили в ладу, в согласии... Нет, не пойму.

— Не надо понимать... Голова распухнет...

После этого разговора они встречались все реже, да и то накоротке. В гости к себе Пазников не звал, а Ушаков не напрашивался, и холодок отчуждения, возникший неизвестно отчего, все возрастал. И все же Ушаков надеялся, что придет время, сойдет хандра с его школьного дружка, с которым и раньше творилось неладное, и вернется он в бригаду.

Но шли дни, а Пазников и не думал возвращаться. Кажется, профессия взрывника ему пришлась больше по нраву. Да и сам как-то признался:

— Хорошая должность, самостоятельная... сам себе хозяин...

Но не сказал он Ушакову того, что изредка останавливает знакомых ребят и спрашивает их о том, кто работает сейчас на его комбайне, и сам Пазников не мог объяснить, зачем он это делает.

4

Вот и сегодня Пазников окликнул Михаила Ерыкалина. Тот, не дожидаясь, когда подойдет к нему Пазников, сам устремился навстречу, спросил:

— Новость слыхал? Нет?.. Наш-то бригадир, всеми уважаемый Леонтий Михайлович, номер выкинул... Сбежал.

— Как — сбежал?

— А вот так просто, среди бела дня.

— Куда?

— Эх ты, дружок липовый, — грустно усмехнулся Ерыкалин, с силой ударил себя в грудь. — От нас, от бригады своей. На другом участке будет работать, с новыми людьми. А нас, значит, побоку. Вот как! — и навострился бежать дальше.

— Погоди, — растерянно проговорил Пазников. — Ты толком объясни, что случилось?

— А нечего объяснять, — сердито махнул рукой взбудораженный Ерыкалин. — Хошь, сам спроси.

И, оставив в недоумении Пазникова, заспешил прямиком — через шпалы в кусты тальника, росшего вдоль железнодорожного полотна, — к дороге, ведущей к быткомбинату.

«Неужто правда, — подумал Пазников, глядя вслед торопливо удалявшемуся Ерыкалину. — Сам меня ругал, а тут на тебе — сбежал... Да нет, ерунда все это, разыгрывает меня Ерыкалин, — и, схватившись за эту мысль как за спасительную палочку, уже увереннее подумал: — Так и есть, разыгрывает, шутов охотничек. Он соврет — недорого возьмет».

Пазников, уже было повернув обратно, к быткомбинату, решительно зашагал в сторону поселка.

Было раннее утро последней недели марта. Легкий морозец, напоминающий о крепкой зиме, еще схватывал по ночам подтаявшие за день дорожные лужи тонким слоем прозрачного льда. Когда наступал на него Пазников, он хрустко ломался, брызгами сыпал из-под ног. Снега на дорогах и тропинках уже не было, он лишь держался в поле, в самых низинах да в глубоких оврагах.

Уже ярко светило полное солнце, но тепла от него еще не было, и было приятно идти по свежему морозцу, похрустывать льдинками и прищуривать от солнца глаза, чуть покалывающие после ночной смены.

Хотелось ему застать еще в постели теплую, податливую от сна Ирину, крепко прижать к груди, услышать мягкий, текучий голос:

— Ну, медведь, раздавишь...

Но Ирина уже поднялась. Одетую, он встретил ее на пороге квартиры. Даже задержать не удалось.

— Ой, Феденька, миленький, спешу, — чмокнула в щеку и уже за дверью крикнула: — Завтрак на столе. Не скучай.

Работать она здесь, в поселке, устроилась в интернат врачом. В последние два дня уходила из дома рано — ждала какую-то ревизию. Пазников знал об этом, и все же то, что не удалось ему сделать так, как подумалось дорогой, расстроило его.