Читаем Север Северище полностью

 Настоящее иступление злодейства, поведал Смирнов-Кузьмов, пришлось ему встретить на Колыме. Начальник Дальлага не подчинялся даже крайкому партии, такие ему были даны полномочия. Он даже расстреливал бригады зеков-золотодобытчиков, которые не выполняли планов. Его жена заявила: «Раз мой муж царь, то я – царица. Приказываю вырыть для меня море, где буду плавать на яхте». И рукотворное море появилось, мечта «царицы» исполнилась. Государстенный разврат высшего градуса!

 - Мне не так давно довелось там побывать, - сообщил Игнатию Сидоровичу Павел. – Молодой директор исторического музея в Магадане признался в неофициальной беседе: ему ничего не разрешают выставлять для обозрения из имеющихся еще богатых материалов, касающихся жизни лагерей, хотя многое по приказам свыше уже успели уничтожить. То есть одну ложь заменяют другой, а правду не говорят. Что касается найденного в вечной мерзлоте мамонтенка, геологических особенностей края, флоры и фауны, открытия Билибиным золота – пожалуйста. Но о десятилетиях советского периода – молчок. Как будто никакой тут жизни не было. Строили бараки и вышки лагерей, теперь снесли и стирают память о них, действуя «единственно для блага человека». А на самом деле все губят, пылая одной и той же злобой.

- «Не оставлять следов» – неписанный закон ГУЛАГа, - заметил Смирнов-Кузьмов. – Ведь Магаданским обкомом партии, пожалуй, руководят как раз бывшие краснопогонники, хорошо это усвоившие.

 Сейчас все репрессии списывают на Джугашвили-Сталина, - заметил Смирнов-Кузьмов. - Но почему никто ни разу не припомнил Бронштейну-Троцкому преступных действий в отношении трудового казачества и коварной расправы над «красными героями» гражданской войны Думенко и Мироновым? Время гибели Филиппа Кузьмича Миронова – двадцать первый год. Мне пришлось в одном из застенков париться с одним его одностаничником. Сокамерник много рассказывал об этом командующем второй Конной армией, к сожалению, поздно и не до конца прозревшем. А директива Оргбюро Российской коммунистической партии большевиков, подписанная в январе девятнадцатого года палачом Иегудой Соломоном Мовшовичем - Свердловым, о «массовом терроре» в отношении казачества, «поголовном истреблении»? Разве не при Лысом, как выражаются зеки, начались незаконные репрессии над неугодными людьми? У меня есть некоторые документы о кровожадности вождя, вряд ли известные тебе, хочу процитировать. Идущие вслед за нами должны их знать. Можно ли считать не изувером после таких вот приказов и высказываний «гуманиста»? - «Надо поставить на ноги все ЧЕКа, чтобы расстреливать не явившихся на работу из-за «Николы»; «Мы не останавливались перед тем, чтобы тысячи людей перестрелять…»; «Гвозди против кавалерии… осыпая войско камнями, обливая кипятком и т. д… подыскание… квартир… для складов… кислоты для обливания полицейских и т. д., и т. д.»; «Повесить ( непременно повесить, дабы народ видел ) не меньше ста заведомых кулаков, богатеев… Найдите людей потверже»; «Передать Теру, чтобы он все приготовил для сожжения Баку полностью…»; «Мобилизовать… тысяч десять буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот…»; «Под видом «зеленых» ( мы потом на них и свалим ) пройдем на десять-двадцать верст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия – сто тысяч рублей за повешенного»; «Расстреливать, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты» ( февраль 1918 г. ). Разве это не свидетельствует о бесчеловечности клана, во главе с изувером преступно захватившего Россию? Может ли после таких откровений не прийти на ум мысль Антисфена: «Государства погибают тогда, когда они не могут более отличать хороших людей от дурных»? Допустимо ли представить, что мы распознаем их, коль изваяния плешивого дьявола стоят во всех наших населенных пунктах, начиная с районных, в качестве духовного стержня проживающих там сограждан? Почему тем самым демонстративно утверждатся духовное родство, которого нет, у клана и народа? Как видишь, возникают вопросы жесткие, суровые, но и закономерные.

- Игнатий Сидорович, - обратился Павел к ни в чем не хитрящему гостю, которому верил, как самому себе. – Ваш отец учился вместе с Петром Аркадьевичем Столыпиным на физико-математическом факультете Санкт-Петербургского университета…

- Да-да. Не только одновременно в него поступили и закончили, но после учебы оба сразу стали служить в статистическом отделении министерства земледелия. Всегда оставались близкими людьми, до самого убийства реформатора.

- О, тем более отрадно, что мы заговорили о нем! Я горю желанием услышать ответ на такой вопрос: «Как родитель оценивал эту фигуру?»